Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 4b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 4-я - Note 4
β
Да, эпилепсия – душевная болезнь – боль… Медленная, сладкая боль – укус – и чтобы ещё глубже, ещё больнее. И вот, медленно – солнце. Не наше, не это голубовато-хрустальное и равномерное сквозь стеклянные кирпичи – нет: дикое, несущееся, опаляющее солнце – долой всё с себя – всё в мелкие клочья.
Сидевший рядом со мной покосился влево – на меня – и хихикнул. Почему-то очень отчётливо запомнилось: я увидел – на губах у него выскочил микроскопический слюнный пузырёк и лопнул. Этот пузырёк отрезвил меня. Я – снова я.
Как и все – я слышал только нелепую, суетливую трескотню струн. Я смеялся. Стало легко и просто. Талантливый фонолектор слишком живо изобразил нам эту дикую эпоху – вот и всё.
С каким наслаждением я слушал затем нашу теперешнюю музыку. (Она продемонстрирована была в конце – для контраста.) Хрустальные хроматические ступени сходящихся и расходящихся бесконечных рядов – и суммирующие аккорды формул Тэйлора, Маклорена; целотонные, квадратно-грузные ходы Пифагоровых штанов; грустные мелодии затухающе-колебательного движения; переменяющиеся фраунгоферовыми линиями пауз яркие такты – спектральный анализ планет… Какое величие! Какая незыблемая закономерность! И как жалка своевольная, ничем – кроме диких фантазий – не ограниченная музыка древних.
Как обычно, стройными рядами, по четыре через широкие двери все выходили из аудиториума. Мимо мелькнула знакомая двоякоизогнутая фигура; я почтительно поклонился.
Через час должна прийти милая О. Я чувствовал себя приятно и полезно взволнованным. Дома – скорей в контору, сунул дежурному свой розовый билет и получил удостоверение на право штор. Это право у нас – только для сексуальных дней. А так среди своих прозрачных, как бы сотканных из сверкающего воздуха, стен – мы живём всегда на виду, вечно омываемые светом. Нам нечего скрывать друг от друга. К тому же это облегчает тяжкий и высокий труд Хранителей. Иначе мало ли бы что могло быть. Возможно, что именно странные, непрозрачные обиталища древних породили эту их жалкую клеточную психологию. «Мой (sic!¹) дом – моя крепость» – ведь нужно же было додуматься!
В 21 я опустил шторы – и в ту же минуту вошла немного запыхавшаяся О. Протянула мне свой розовый ротик – и розовый билетик. Я оторвал талон – и не мог оторваться от розового рта до самого последнего момента– 22.15.
Потом показал ей свои «записи» и говорил – кажется, очень хорошо – о красоте квадрата, куба, прямой. Она так очаровательно-розово слушала – и вдруг из синих глаз слеза, другая, третья, – прямо на раскрытую страницу (стр. 7-я). Чернила расплылись. Ну вот, придётся переписывать.
– Милый Дэ, если бы только вы – если бы…
Ну что «если бы»? Что «если бы»? Опять её старая песня: ребёнок. Или, может быть, что-нибудь новое – относительно… относительно той? Хотя уж тут как будто… Нет, это было бы слишком нелепо.
« … Oui, l’épilepsie est une maladie mentale, une souffrance. D’abord douce et lente, la morsure devient toujours plus profonde, et, lentement, comme inondée d’un soleil jaune. Ce n’est pas notre soleil bleu-cristal dont la lumière égale traverse les tuiles de verre, non, c’est un soleil sauvage, destructeur, brûlant et réduisant tout en miettes… »
Le type assis à ma droite tourna la tête vers moi et se mit à ricaner. Je me souviens très bien avoir vu éclater sur ses lèvres une bulle de salive microscopique. Cette petite bulle me fit reprendre mes sens. J’étais de nouveau moi-même ; je n’entendais que le bruit vain des cordes, comme tout le monde, et éclatai de rire. Tout redevenait facile et simple. Cet habile phono-lecteur nous avait fait un tableau trop vivant de cette époque sauvage.
Aussi avec quel plaisir écoutai-je notre musique moderne dont un morceau nous fut joué ensuite pour montrer le contraste. C’étaient des gammes cristallines, chromatiques, se fondant et se séparant en séries sans fin ; c’étaient les accords synthétiques des formules de Taylor¹, de Maclaurin², les marches carrées et bienfaisantes du théorème de Pythagore³, les mélodies tristes des mouvements oscillatoires, les accords coupés par les raies de Fraunhofer4, de l’analyse spectrale des planètes… Quelle régularité grandiose et inflexible ! Et combien pitoyable, en regard de cette musique, paraissait celle des anciens, libre, absolument illimitée, sauf en ce qui concernait sa fantaisie sauvage…
On sortit de l’auditorium comme à l’ordinaire, par quatre. La silhouette de S passa près de moi et je m’inclinai respectueusement.
La chère O devait arriver une heure après. Je sentis un doux émoi me pénétrer.
Arrivé à la maison, je courus au guichet, tendis au gardien mon ticket rose et reçus en échange la permission de baisser les rideaux dans ma chambre. Nous n’avons ce droit qu’aux jours sexuels. D’habitude, dans nos murs transparents et comme tapissés d’air étincelant, nous vivons toujours ouvertement, baignés de lumière, car nous n’avons rien à cacher, et ce mode de vie allège la tâche pénible des Gardiens. Autrement, on ne sait pas ce qui pourrait arriver ? Il se peut que les demeures opaques des anciens aient engendré chez eux leur misérable psychologie cellulaire. « Ma (sic) maison est ma forteresse. » C’est ainsi qu’ils résonnaient. Ils auraient pourtant pu réfléchir davantage.
A vingt-et-une heures, je baissai les rideaux et, au même instant, la souriante O entra, un peu essoufflée. Elle me tendit sa petite bouche rose et son billet de même couleur. Je déchirai le talon du billet et ne pus m’arracher de la bouche rose jusqu’au dernier moment : vingt-deux heures quinze.
Je lui montrai ensuite mon journal et lui parlai, fort bien je crois, de la beauté du carré, du cube, de la droite. Elle écoutait d’un air rose, charmant, et une larme, puis une autre, puis une troisième, tombèrent sur la page ouverte (c’était la page 7). Les lettres se brouillèrent et je fus obligé de recopier le passage.
— Cher D, si seulement vous, si vous… dit-elle.
Et bien, quoi « si » ? quoi « si » ? C’est encore sa vieille chanson : elle veut un enfant, un enfant de moi. A moins que peut-être, quelque chose de nouveau, concernant... concernant l’autre… Quoique… Mais non, ce serait absurde.
2- Colin Maclaurin (1698-1746) : mathématicien écossais remarqué pour ses travaux en géométrie et sur les séries infinies.
3- Pythagore (en grec ancien : Πυθαγόρας) , philosophe présocratique qui serait né aux environs de 580 av. J.-C. Célèbre pour son théorème de géométrie.
4- Joseph von Fraunhofer (1787-1826) : opticien bavarois qui inventa le spectroscope avec lequel il découvrit les raies d'absorption du spectre solaire.
