Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 6b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 6-я - Note 6
β
Я открыл тяжёлую, скрипучую, непрозрачную дверь – и мы в мрачном, беспорядочном помещении (это называлось у них «квартира»). Тот, самый странный, «королевский» музыкальный инструмент – и дикая, неорганизованная, сумасшедшая – как тогдашняя музыка – пестрота красок и форм. Белая плоскость – вверху; тёмно-синие стены; красные, зелёные, оранжевые переплёты древних книг; жёлтая бронза – канделябры, статуя Будды; исковерканные эпилепсией, не укладывающиеся ни в какие уравнения – линии мебели.
Я с трудом выносил этот хаос. Но у моей спутницы был, по-видимому, более крепкий организм.
– Это – самая моя любимая… – и вдруг будто спохватилась – укус-улыбка, белые острые зубы. – Точнее: самая нелепая из всех их «квартир».
– Или, ещё точнее: государств, – поправил я. – Тысячи микроскопических, вечно воюющих государств, беспощадных, как…
– Ну да, ясно… – по-видимому, очень серьёзно сказала I.
Мы прошли через комнату, где стояли маленькие, детские кровати (дети в ту эпоху были тоже частной собственностью). И снова – комнаты, мерцание зеркал, угрюмые шкафы, нестерпимо пёстрые диваны, громадный «камин», большая, красного дерева кровать. Наше теперешнее – прекрасное, прозрачное, вечное – стекло было только в виде жалких, хрупких квадратиков-окон.
– И подумать: здесь «просто-так-любили», горели, мучились… (опять опущенная штора глаз). – Какая нелепая, нерасчётливая трата человеческой энергии, – не правда ли?
Она говорила как-то из меня, говорила мои мысли. Но в улыбке у ней был всё время этот раздражающий икс. Там, за шторами, в ней происходило что-то такое – не знаю что, – что выводило меня из терпения; мне хотелось спорить с ней, кричать на неё (именно так), но приходилось соглашаться – не согласиться было нельзя.
Вот – остановились перед зеркалом. В этот момент – я видел только её глаза. Мне пришла идея: ведь человек устроен так же дико, как эти вот нелепые «квартиры» – человеческие головы непрозрачны, и только крошечные окна внутри: глаза. Она как будто угадала – обернулась. «Ну – вот мои глаза. Ну?» (Это, конечно, молча.)
Передо мною – два жутко-тёмные окна, и внутри такая неведомая, чужая жизнь. Я видел только огонь – пылает там какой-то свой «камин» – и какие-то фигуры, похожие…
Это, конечно, было естественно: я увидел там отраженным себя. Но было неестественно и непохоже на меня (очевидно, это было удручающее действие обстановки) — я определенно почувствовал себя пойманным, посаженным в эту дикую клетку, почувствовал себя захваченным в дикий вихрь древней жизни.
J’ouvris une lourde porte, grinçante et opaque. Nous nous retrouvâmes dans un local sombre et en désordre qu’on appelait autrefois « appartement ». Il y avait là-dedans une variété sauvage, inorganisée, folle comme leur musique, de couleurs et de formes, et, parmi ce désordre, cet étrange instrument de musique : un « piano ». Je vis un plafond blanc, des murs bleu sombre, des reliures rouges, vertes, orange, un bronze vert, des candélabres, une statue de Bouddha, des meubles tordus comme par l’épilepsie. Il était impossible de mettre tout ça en équation.
Je supportais ce chaos avec peine, mais I-330 était, apparemment, beaucoup plus résistante.
— C’est ce que j’aime le plus, dit-elle… mais elle se reprit immédiatement et me montra son sourire mordant. Au fond, continua-t-elle, c’est le plus inepte de tous leurs « appartements ».
— Ou, plus exactement, de tous leurs États, corrigeai-je. Il y avait alors des milliers d’États microscopiques, sans cesse en guerre, impitoyables comme…
— Oui, bien sûr, dit très sérieusement I.
Nous visitâmes une chambre dans laquelle se trouvaient des petits lits d’enfants (à l’époque, les enfants étaient également propriété privée), puis d’autres chambres avec des miroirs brillants, d’immenses armoires, des divans multicolores, une cheminée immense, un grand lit en acajou. Le verre, notre admirable verre, transparent et éternel, ne leur servait qu’à faire de misérables et fragiles fenêtres.
— Et dire qu’ici on aimait tout simplement, comme ça, dit-elle, on brûlait, on se tourmentait… (les rideaux de ses yeux se baissèrent encore), quelle dépense déréglée et absurde d’énergie humaine ! N’est-il pas vrai ?
Elle semblait parler à ma place, en lisant mes pensées. Cependant, son sourire dessinait toujours cet X énervant. Derrière les fenêtres sombres de ses yeux quelque chose me gênait, je ne sais pas exactement quoi, mais cela me fit perdre patience. J’aurais voulu discuter avec elle, la contredire, mais il fallait que je fusse de son avis. Oui, c’est bien cela, je ne pouvais faire autrement.
Nous nous arrêtâmes devant le miroir et je ne vis que ses yeux. Je pensai que les gens sont constitués aussi stupidement que ces « appartements », les têtes des gens sont opaques et n’ont que les yeux comme minuscules fenêtres. Elle sembla deviner ce que je pensais et se retourna sans prononcer un mot, ayant l’air de dire : « Eh bien, les voilà mes yeux… ».
J’avais devant moi deux fenêtres sombres avec, derrière, une vie inconnue et étrangère. Je ne voyais que leur feu mais je savais qu’une « cheminée » fumait à l’intérieur. Ses yeux étaient comme un miroir où se reflétaient des silhouettes, ressemblant à…
Bien sûr, tout cela était naturel. C’était mon reflet que je voyais. Je voyais là un autre moi-même mais qui ne me ressemblait pas — c’était évidemment dû à l’influence oppressante du cadre dans lequel nous étions. Je me sentais prisonnier dans cette cage barbare, saisi dans le tourbillon sauvage de la vie d’autrefois, et j’eus peur.
