Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 6c
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 6-я - Note 6
γ
– Знаете что, – сказала I, – выйдите на минуту в соседнюю комнату. – Голос её был слышен оттуда, изнутри, из-за тёмных окон глаз, где пылал камин.
Я вышел, сел. С полочки на стене прямо в лицо мне чуть приметно улыбалась курносая асимметрическая физиономия какого-то из древних поэтов (кажется, Пушкина). Отчего я сижу вот – и покорно выношу эту улыбку, и зачем всё это: зачем я здесь – отчего это нелепое состояние? Эта раздражающая, отталкивающая женщина, странная игра…
Там стукнула дверь шкафа, шуршал шёлк, я с трудом удерживался, чтобы не пойти туда, и — точно не помню: вероятно, хотелось наговорить ей очень резких вещей.
Но она уже вышла. Была в коротком, старинном ярко-жёлтом платье, чёрной шляпе, чёрных чулках. Платье лёгкого шёлка – мне было ясно видно: чулки очень длинные, гораздо выше колен, – и открытая шея, тень между…
– Послушайте, вы, ясно, хотите оригинальничать, но неужели вы…
– Ясно, – перебила I, – быть оригинальным – это значит как-то выделиться среди других. Следовательно, быть оригинальным – это нарушить равенство… И то, что на идиотском языке древних называлось «быть банальным» – у нас значит: только исполнять свой долг. Потому что…
– Да, да, да! Именно. – Я не выдержал. – И вам нечего, нечего…
Она подошла к статуе курносого поэта и, завесив шторой дикий огонь глаз – там, внутри, за своими окнами, – сказала, на этот раз, кажется, совершенно серьёзно (может быть, чтобы смягчить меня) – сказала очень разумную вещь:
– Не находите ли вы удивительным, что когда-то люди терпели вот таких вот? И не только терпели – поклонялись им. Какой рабский дух! Не правда ли?
– Ясно… То есть я хотел… (это проклятое «ясно»!).
– Ну да, я понимаю. Но ведь, в сущности, это были владыки посильнее их коронованных. Отчего они не изолировали, не истребили их? У нас…
– Да, у нас… – начал я.
И вдруг она – рассмеялась. Я просто вот видел глазами этот смех: звонкую, крутую, гибко-упругую, как хлыст, кривую этого смеха.
Помню – я весь дрожал. Вот – её схватить – и уж не помню что… Надо было что-нибудь – всё равно что – сделать. Я машинально раскрыл свою золотую бляху, взглянул на часы. Без десяти 17.
– Вы не находите, что уже пора? – сколько мог вежливо сказал я.
– А если бы я вас попросила – остаться здесь со мной?
– Послушайте: вы… вы сознаете, что говорите? Через десять минут я обязан быть в аудиториуме…
– … И все нумера обязаны пройти установленный курс искусства и наук… – моим голосом сказала I. Потом отдёрнула штору – подняла глаза: сквозь тёмные окна – пылал камин. – В Медицинском Бюро у меня есть один врач – он записан на меня. И если я попрошу – он выдаст вам удостоверение, что вы были больны. Ну?
Я понял. Я наконец понял, куда вела вся эта игра.
– Вот даже как! А вы знаете, что, как всякий честный нумер, я, в сущности, должен немедленно отправиться в Бюро Хранителей и…
– А не в сущности, – (острая улыбка-укус). – Мне страшно любопытно: пойдёте вы в Бюро или нет?
– Вы остаётесь? – Я взялся за ручку двери. Ручка была медная – и я слышал: такой же медный у меня голос.
– Одну минутку… Можно?
Она подошла к телефону. Назвала какой-то нумер – я был настолько взволнован, что не запомнил его, – и крикнула:
– Я буду вас ждать в Древнем Доме. Да, да, одна…
Я повернул медную холодную ручку.
– Вы позволите мне взять аэро?
– О, да, конечно! Пожалуйста…
Там, на солнце, у выхода – как растение, дремала старуха. Опять было удивительно, что раскрылся её заросший наглухо рот и что она заговорила.
– А эта ваша – что же, там одна осталась?
– Одна.
Старухин рот снова зарос. Она покачала головой. По-видимому, даже её слабеющие мозги понимали всю нелепость и рискованность поведения этой женщины.
Ровно в 17 я был на лекции. И тут почему-то вдруг понял, что сказал старухе неправду: I была там теперь не одна. Может быть, именно это – что я невольно обманул старуху – так мучило меня и мешало слушать. Да, не одна: вот в чём дело.
После 21.30 – у меня был свободный час. Можно было бы уже сегодня пойти в Бюро Хранителей и сделать заявление. Но я после этой глупой истории так устал. И потом – законный срок для заявления двое суток. Успею завтра: ещё целых 24 часа.
— Dites, déclara I, allez une minute dans la chambre voisine. — Sa voix venait de l’intérieur, des fenêtres sombres de ses yeux, où flambait la cheminée.
Je sortis dans la pièce voisine et m’assis. Le buste asymétrique et souriant d’un ancien poète au nez retroussé (Pouchkine, je crois) était posé sur une étagère contre le mur. Il me regardait droit dans les yeux.
« Pourquoi supporté-je bien sagement ce sourire, pourquoi tout cela, pensais-je, pourquoi suis-je ici ? Cela ne m’étonne pas de ne pas me sentir à l’aise. Cette femme énervante et repoussante joue un jeu étrange… » J’entendis, dans la chambre voisine, une porte d’armoire se fermer et un bruissement de soie. J’eus peine à me retenir pour ne pas y aller.
J’aurais voulu l’accabler de paroles sévères, lorsqu’elle entra, portant une robe courte jaune vif, comme on en portait autrefois, un chapeau noir, des bas de la même couleur. Ceux-ci étaient très longs et montaient beaucoup plus haut que les genoux, la robe de soie légère était décolletée, laissant voir une ombre entre les seins.
— Écoutez, vous voulez faire l’originale, c’est clair, mais…
— Oui, m’interrompit-elle, je veux être originale, c’est-à-dire me distinguer des autres. Être original, c’est détruire l’égalité… Ce qui s’appelait dans la langue idiote des anciens « être banal » n’est maintenant que l’accomplissement d’un devoir. Je veux être originale parce que…
— Oui, oui, justement, éclatai-je, mais vous n’avez rien d’original, absolument rien…
Elle s’approcha du buste au nez camus, puis baissa les paupières, me cachant le feu sauvage de ses yeux, et dit, sur un ton sérieux cette fois (et peut-être pour me calmer), une chose raisonnable : — Cela ne vous paraît pas stupéfiant que les gens, autrefois, aient pu tolérer de telles personnes ? Non seulement ils les supportaient, mais ils les admiraient. Quelle âme d’esclave, hein ?
— C’est clair, c’est-à-dire que je voulais… (Encore ce damné « c’est clair ! »)
— Oui, certainement, je comprends. Mais au fond c’étaient des despotes plus puissants que leurs rois couronnés. Pourquoi ne les isolait-on pas, ne les exterminait-on pas ? Nous les aurions…
— Oui, bien sûr, commençais-je, et nous l’avons fait…
Mais elle éclata de rire, d’un rire bruyant, souple comme une cravache.
Je me rappelle que j’étais tout tremblant… Il aurait fallu faire quelque chose, n’importe quoi...
J’ouvris machinalement ma plaque d’or et regardai l’heure. Il était dix-sept heures moins dix.
— Vous ne trouvez pas qu’il est temps ? lui dis-je aussi poliment que possible.
— Et si je vous demandais de rester ici avec moi ?
— Non mais… Vous vous rendez compte de ce que vous dites ? Je suis obligé d’être à l’auditorium dans dix minutes…
— Tous les numéros sont tenus d’assister aux cours d’art et de sciences, — dit-elle avec ma voix.
Elle leva les paupières, les rideaux remontèrent : à travers les fenêtres sombres de ses yeux on voyait flamber la cheminée : — Je connais un médecin au Bureau Médical, si je le lui demande, il vous donnera un certificat établissant que vous avez été malade. Alors, vous restez ?
Je compris enfin où tout ce jeu menait : — Comment ? Mais vous savez que, comme tout bon numéro, je devrais aller immédiatement au Bureau des Gardiens et…
— Mais en réalité ? — Je vis encore son sourire pareil à une morsure. — Je suis extrêmement curieuse de savoir si vous irez au Bureau de Gardiens ou non ?
Un silence...
— Et..., et vous, vous restez ? lui demandai-je en posant la main sur la poignée de la porte. Une poignée qui était en cuivre, « comme ma voix », pensai-je.
— Vous pouvez attendre encore une petite minute ?
Elle alla au téléphone, appela un numéro, dont je ne me souviens plus, tellement j’étais agité.
— Je vous attendrai dans la maison Antique, déclara-t-elle à son interlocuteur. Oui, oui, je serai toute seule…
- Ecoutez, me dit-elle, eh bien vous, vous pouvez y aller. Moi, je resterai ici.
Je tournai lentement la poignée et fermai la porte derrière moi. Je sortis dans le couloir pour revenir dans la cour principale.
La vieille rêvassait sur le seuil, au soleil, comme une plante. Chose étonnante : sa bouche qui semblait fermée à jamais s’ouvrit : — Et votre… comment dire… elle va rester seule ?
— Oui.
Sa bouche se ferma de nouveau, elle hocha la tête. Apparemment, même son cerveau affaibli comprenait toute l’absurdité de la conduite de cette femme et le risque qu’elle courait.
Je me trouvai au cours à dix-sept heures précises. Je compris alors que j’avais menti à la vieille : là bas, maintenant I ne devait pourtant pas être seule. C’était peut-être le fait d’avoir menti involontairement à la vieille qui me tourmentait et m’empêchait d’écouter. Non, elle n’était pas seule, c’était bien ça le problème.
A vingt et une heure trente, j’avais une heure libre ; j’aurais pu aller au Bureau des Gardiens et faire ma déclaration, mais j’étais trop fatigué après toute cette histoire idiote. De plus, le délai est de quarante-huit heures : j’irai demain. Légalement, j’ai encore vingt-quatre heures.
