Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 8b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 8-я - Note 8
β
Правда, он [R] не точен, не ритмичен, у него какая-то вывороченная, смешливая логика, но всё же мы – приятели. Недаром же три года назад мы с ним вместе выбрали эту милую, розовую О. Это связало нас как-то ещё крепче, чем школьные годы.
Дальше – в комнате R. Как будто – всё точно такое, что и у меня: Скрижаль, стекло кресел, стола, шкафа, кровати. Но чуть только вошёл – двинул одно кресло, другое, – плоскости сместились, всё вышло из установленного габарита, стало неевклидным. R – всё тот же, всё тот же. По Тэйлору и математике – он всегда шёл в хвосте.
Вспомнили старого Пляпу: как мы, мальчишки, бывало, все его стеклянные ноги обклеим благодарственными записочками (мы очень любили Пляпу). Вспомнили Законоучителя. [Разумеется, речь идёт не о «Законе Божьем» древних, а о законе Единого Государства.] Законоучитель у нас был громогласен необычайно – так и дуло ветром из громкоговорителя, – а мы, дети, во весь голос орали за ним тексты. И как отчаянный R-13 напихал ему однажды в рупор жёваной бумаги: что ни текст – то выстрел жёваной бумагой. R, конечно, был наказан, то, что он сделал, было, конечно, скверно, но сейчас мы хохотали – весь наш треугольник, – и, сознаюсь, я тоже.
– А что, если бы он был живой – как у древних, а? Вот бы – «б» – фонтан из толстых, шлёпающих губ…
Солнце – сквозь потолок, стены; солнце сверху, с боков, отражённое – снизу. О – на коленях у R-13, и крошечные капельки солнца у ней в синих глазах. Я как-то угрелся, отошёл; √–1 заглох, не шевелился…
– Ну, а как же ваш «Интеграл »? Планетных-то жителей просвещать скоро полетим, а? Ну, гоните, гоните! А то мы, поэты, столько вам настрочим, что и вашему «Интегралу » не поднять. Каждый день от 8 до 11… – R мотнул головой, почесал в затылке: затылок у него – это какой-то четырёхугольный, привязанный сзади чемоданчик (вспомнилась старинная картина – «В карете»).
Я оживился:
– А, вы тоже пишете для «Интеграла »? Ну, а скажите, о чём? Ну, вот хоть, например, сегодня.
– Сегодня – ни о чём. Другим занят был… – «б» брызнуло прямо в меня.
– Чем другим?
R сморщился:
– Чем-чем! Ну, если угодно – приговором. Приговор поэтизировал. Один идиот, из наших же поэтов… Два года сидел рядом, как будто ничего. И вдруг – на тебе: «Я, – говорит, – гений, гений – выше закона». И такое наляпал… Ну, да что… Эх!
Толстые губы висели, лак в глазах съело. R-13 вскочил, повернулся, уставился куда-то сквозь стену. Я смотрел на его крепко запертый чемоданчик и думал: что он сейчас там перебирает – у себя в чемоданчике?
Минута неловкого, асимметричного молчания. Мне было неясно, в чём дело, но тут было что-то.
– К счастью, допотопные времена всевозможных Шекспиров и Достоевских – или как их там – прошли, – нарочно громко сказал я.
R повернулся лицом. Слова по-прежнему брызгали, хлестали из него, но мне показалось – весёлого лака в глазах уже не было.
– Да, милейший математик, к счастью, к счастью, к счастью! Мы – счастливейшее среднее арифметическое… Как это у вас говорится: проинтегрировать от нуля до бесконечности – от кретина до Шекспира… Так!
Не знаю почему – как будто это было совершенно некстати, – мне вспомнилась та, её тон, протягивалась какая-то тончайшая нить между нею и R. (Какая?) Опять заворочался √–1. Я раскрыл бляху: 25 минут 17-го. У них на розовый талон оставалось 45 минут.
– Ну, мне пора… – и я поцеловал О, пожал руку R, пошёл к лифту.
На проспекте, уже перейдя на другую сторону, оглянулся: в светлой, насквозь просолнеченной стеклянной глыбе дома – тут, там были серо-голубые, непрозрачные клетки спущенных штор – клетки ритмичного тэйлоризованного счастья. В седьмом этаже я нашёл глазами клетку R-13: он уже опустил шторы.
Милая О… Милый R… В нём есть тоже (не знаю, почему «тоже» – но пусть пишется, как пишется) – в нём есть тоже что-то, не совсем мне ясное. И всё-таки я, он и О – мы треугольник, пусть даже и неравнобедренный, а всё-таки треугольник. Мы, если говорить языком наших предков (быть может, вам, планетные мои читатели, этот язык – понятней), мы – семья. И так хорошо иногда хоть ненадолго отдохнуть, в простой, крепкий треугольник замкнуть себя от всего, что…
A dire le vrai, R n’est pas précis, pas rythmé, il a je ne sais quelle logique bizarre, un peu drôle ! Mais malgré tout c’est mon ami. Ce n’est pas pour rien qu’il y a trois ans nous avons choisi ensemble cette gentille O, toute rose. D’une façon ou d’une autre, cela nous a unis plus étroitement que les années d’école.
Dans la chambre de R, tout est comme chez moi : le fauteuil, le pupitre, l’armoire, le lit, les chaises de verre et la table. Mais aussitôt entré, R déplaça le fauteuil, puis une chaise, les surfaces se confondirent, tout perdit le gabarit établi, tout devint non euclidien¹. R n’avait pas changé : en système Taylor et en mathématiques, il avait toujours été le dernier.
Nous parlâmes du vieux Pliapa, de la façon dont, étant enfants, nous nous amusions à coller de petits mots de remerciement sur ses jambes de verre, car nous l’aimions bien. Nous parlâmes du Professeur de religion². Il avait le verbe extraordinairement haut, comme s’il soufflait du vent par son haut-parleur, et nous avions l’habitude de hurler en récitant les textes qu’il nous apprenait. Le misérable R-13 lui enfonça un jour une boule de papier mâché dans le haut-parleur, de telle sorte que chaque mot qui sortait était accompagné d’une explosion de bouts de papier. R-13 fut puni car ce qu’il avait fait était évidemment très mal. Mais chacun en rit encore de bon cœur, et, je l’avoue, moi aussi.
— Et s’il avait été vivant, comme ceux d’autrefois, hein ? Qu’est-ce qui serait sorti de ses lèvres ?…
Le soleil brillait partout, à travers le plafond, à travers les murs ; il venait d’en haut, des côtés et était réfléchi d’en bas. O était assise sur les genoux de R et de petites gouttes de soleil luisaient dans ses yeux bleus. Je me réchauffais, en quelque sorte ; la racine de moins un s’éloigna, se tut, ne remua plus.
— Et alors, votre Intégral, où en est-il ? Va-t-il être bientôt prêt à aller porter la bonne nouvelle aux habitants des planètes ? Dépêchez-vous, sans cela nous autres, les poètes, allons vous produire une telle quantité de monuments littéraires que votre Intégral ne pourra décoller. Nous travaillons ! tous les jours, de huit à onze… — R-13 secoua la tête et se gratta le crâne ; il a une tête carrée, pareille à une petite malle.
Je m’animai : — Mais vous aussi vous écrivez pour l’Intégral ? racontez-moi donc ce que vous avez écrit aujourd’hui par exemple.
— Aujourd’hui, je n’ai rien écrit. J’étais occupé à autre chose.
- A quoi donc ?
R fronça les sourcils : — A quelque chose. Oh, si cela vous fait plaisir, je vais vous le dire : à un procès. J’ai mis un procès en vers. Un idiot, un poète, un de chez nous, — nous avons été deux ans ensemble — a déclaré : « je suis un génie, je suis au-dessus de la loi », qu’il disait, et il en débitait, il en sortait…
Les lèvres épaisses firent la moue, les yeux perdirent leur joie. R-13 se leva, se tourna pour jeter un regard à travers le mur de verre. Je regardais son crâne, cette petite malle étroitement fermée et pensais : « Qu’est-ce qui se cache là-dedans ? »
Je ne savais pas exactement ce qu’il pouvait y avoir, mais sentais quelque chose…
Un silence succéda, asymétrique et pénible.
— Enfin, dis-je à dessein très haut, c’est un bonheur que les temps antédiluviens des Shakespeare et Dostoïevski soient passés.
R se retourna et les mots se mirent de nouveau à jaillir et gicler hors de sa bouche, mais le vernis avait disparu de ses yeux.
— Oui, mon cher mathématicien, c’est un bonheur, un vrai bonheur. Nous représentons l’heureuse moyenne arithmétique. Comme vous diriez, c’est l’intégration du zéro à l’infini, du crétinisme à Shakespeare… Hein ?
Je ne sais pourquoi, cela me parut absolument déplacé, mais je me souvins brusquement d’elle – I-330 - et de sa voix. Un fil extrêmement ténu (lequel ?) se tendit entre elle et R. La racine de moins un recommença à me torturer, j’ouvris ma plaque, il était seize heures vingt-cinq, il leur restait trente minutes cinq minutes pour le carnet à souches roses.
— Il est temps… — j’embrassai O, serrai la main de R et me dirigeai vers l’ascenseur.
Arrivé de l’autre côté de l’avenue, je regardai autour de moi. Ici et là, dans les masses de verre traversées par le soleil, s’étageaient des cellules gris-bleu, aux rideaux baissés et opaques qui faisaient tache. C’étaient les cellules du bonheur rythmique, taylorisé. Je trouvai au septième étage la cellule de R-13 : il baissait déjà les rideaux.
Cher O… Cher R… Il y a aussi – (je ne sais pourquoi j’ai écrit « aussi », mais le mot est écrit, je le laisse) — il y a aussi en lui quelque chose que je ne comprends pas très bien. Malgré tout, lui, O et moi, nous formons un triangle, non isocèle³, je veux bien, mais un triangle tout de même.
Pour parler la langue de nos ancêtres, que vous, habitants des planètes, vous comprenez peut-être, nous formons une famille. Et il est bon quelquefois de se reposer un peu, de s’isoler de tout dans ce triangle simple et solide…
2- Il va de soi qu’il ne s’agit pas ici d’une religion « déiste », mais celle de l’État Unique. (note de l’auteur)
3- Un triangle isocèle a deux côtés de même longueur et, par conséquent, des angles à la base de même mesure.
