Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 9b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 9-я - Note 9
β
… Пожар. В ямбах качаются дома, взбрызгивают вверх жидким золотом, рухнули. Корчатся зелёные деревья, каплет сок – уж одни чёрные кресты скелетов. Но явился Прометей (это, конечно, мы) —
И впряг огонь в машину, сталь,
И хаос заковал законом.
Всё новое, стальное: стальное солнце, стальные деревья, стальные люди. Вдруг какой-то безумец – «огонь с цепи спустил на волю» – и опять всё гибнет…
У меня, к сожалению, плохая память на стихи, но одно я помню: нельзя было выбрать более поучительных и прекрасных образов.
Снова медленный, тяжкий жест – и на ступеньках Куба второй поэт. Я даже привстал: быть не может? Нет: его толстые, негрские губы, это он… Отчего же он не сказал заранее, что ему предстоит высокое… Губы у него трясутся, серые. Я понимаю: пред лицом Благодетеля, пред лицом всего сонма Хранителей – но всё же: так волноваться…
Резкие, быстрые – острым топором – хореи. О неслыханном преступлении: о кощунственных стихах, где Благодетель именовался… нет, у меня не поднимается рука повторить.
R-13, бледный, ни на кого не глядя (не ждал от него этой застенчивости), – спустился, сел. На один мельчайший дифференциал секунды мне мелькнуло рядом с ним чьё-то лицо – острый, чёрный треугольник – и тотчас же стёрлось: мои глаза – тысячи глаз – туда, наверх, к Машине. Там – третий чугунный жест нечеловеческой руки. И, колеблемый невидимым ветром, – преступник идёт, медленно, ступень – ещё – и вот шаг, последний в его жизни – и он лицом к небу, с запрокинутой назад головой – на последнем своём ложе.
Тяжкий, каменный, как судьба, Благодетель обошёл Машину кругом, положил на рычаг огромную руку… Ни шороха, ни дыхания: все глаза – на этой руке. Какой это, должно быть, огненный, захватывающий вихрь – быть орудием, быть равнодействующей сотен тысяч вольт. Какой великий удел!
Неизмеримая секунда. Рука, включая ток, опустилась. Сверкнуло нестерпимо острое лезвие луча – как дрожь, еле слышный треск в трубках Машины. Распростёртое тело – всё в лёгкой, светящейся дымке – и вот на глазах тает, тает, растворяется с ужасающей быстротой. И – ничего: только лужа химически чистой воды, ещё минуту назад буйно и красно бившая в сердце…
Всё это было просто, всё это знал каждый из нас: да, диссоциация материи, да, расщепление атомов человеческого тела. И тем не менее это всякий раз было – как чудо, это было – как знамение нечеловеческой мощи Благодетеля.
Наверху, перед Ним – разгоревшиеся лица десяти женских нумеров, полуоткрытые от волнения губы, колеблемые ветром цветы. [Конечно, из Ботанического Музея. Я лично не вижу в цветах ничего красивого – как и во всём, что принадлежит к дикому миру, давно изгнанному за Зелёную Стену. Красиво только разумное и полезное: машины, сапоги, формулы, пища и проч.]
По старому обычаю – десять женщин увенчивали цветами ещё не высохшую от брызг юнифу Благодетеля. Величественным шагом первосвященника Он медленно спускается вниз, медленно проходит между трибун – и вслед Ему поднятые вверх нежные белые ветви женских рук и единомиллионная буря кликов. И затем такие же клики в честь сонма Хранителей, незримо присутствующих где-то здесь же, в наших рядах. Кто знает: может быть, именно их, Хранителей, провидела фантазия древнего человека, создавая своих нежно-грозных «архангелов», приставленных от рождения к каждому человеку.
Да, что-то от древних религий, что-то очищающее, как гроза и буря, – было во всём торжестве. Вы, кому придётся читать это, – знакомы ли вам такие минуты? Мне жаль вас, если вы их не знаете…
…Incendie ! les maisons se balancent sur les ïambes et, éclaboussant le ciel de leur or liquide, elles se brisent et s’écroulent. Les arbres verts se tordent, leur sève coule ; ce ne sont plus que des croix noires et squelettiques. Mais Prométhée apparut (c’est-à-dire, évidemment, nous) :
Il attela le feu à l’acier, à la machine.
Il enchaîna le chaos dans la loi.
Tout est neuf, tout est d’acier : le soleil, les arbres, les gens. Mais un insensé délivra le feu de ses chaînes, et tout croula de nouveau…
J’ai malheureusement une mauvaise mémoire pour les vers, je ne me souviens que d’une chose, c’est qu’il était impossible de trouver des images plus belles et plus édifiantes.
Le Bienfaiteur fit un autre geste lent et lourd : un second poète apparut sur les marches du Cube. Je sursautai : « C’est impossible ! Mais non, c’est bien lui, avec ses grosses lèvres de nègre… Pourquoi ne m’a-t-il pas dit que cet honneur… » Ses lèvres tremblaient, toutes grises. Il y avait de quoi : se trouver face à face avec le Bienfaiteur, devant toute l’assemblée des Gardiens… Mais tout de même, se troubler autant que cela…
Ses trochées¹ s’élancèrent, rapides, tranchants comme des haches, relatant un crime inouï : un poème sacrilège, où le Bienfaiteur était traité de… Non, ma main ne saurait écrire ces mots.
Et puis R-13 descendit de l’estrade, tout pâle, et se rassit sans regarder personne, timidement. Je ne me serais pas attendu à cette faiblesse de sa part. J’aperçus près de lui un visage triangulaire noir et pointu, que je perdis tout de suite de vue : mes yeux et des milliers d’autres se dirigèrent vers la Machine. La main surhumaine fit un troisième geste ; le criminel, porté par un vent invisible, monta lentement une marche, puis deux, et bientôt fit le dernier pas de sa vie. Il avait le visage tourné vers le ciel, la tête renversée en arrière, et vivait ses derniers moments.
Lourd, tel le destin, le Bienfaiteur fit le tour de la Machine et posa sa main énorme sur le levier… On n’entendait pas le moindre bruissement, la moindre respiration, tous les yeux étaient fixés sur cette main, sur cette main de pierre… Quelle ivresse que de se sentir l’instrument, la résultante de centaines de milliers de volontés ! Quel noble destin que le sien !
Ce fut une seconde incommensurable. Lourdement, la main retomba et une lame électrique scintilla d’un éclat aigu, insupportable, et un craquement se fit entendre dans les entrailles de la Machine. Le corps disloqué se recouvrit d’une fumée légère et brillante puis se mit à fondre, à se liquéfier avec une rapidité fantastique. Du criminel, il ne resta plus rien qu’une flaque d’eau chimiquement pure qui, l’instant auparavant, faisait battre tumultueusement son cœur…
Tout cela était très clair, et bien connu de chacun d’entre nous. C’était la dissociation de la matière, la division des atomes du corps humain. Néanmoins, cela apparaissait chaque fois comme un miracle, c’était comme le symbole de la puissance surhumaine du Bienfaiteur.
En haut, devant Lui, se tenaient dix numéros féminins, les visages brûlants, les lèvres entrouvertes d’émotion, semblables à des fleurs agitées par le vent. Suivant la coutume, ces dix femmes ornaient de fleurs² son unif encore souillé d’éclaboussures.
Le Bienfaiteur descendit du pas majestueux d’un archiprêtre, passa lentement entre les tribunes, suivi par les branches roses des bras des femmes et par la tempête de nos hourras. Nous saluâmes également de nos cris les Gardiens qui, invisibles, perdus dans nos rangs, assistaient à la fête. L’imagination du vieux prophète les avait-elle prévus, lorsque celui-ci parlait des « anges gardiens », assignés à chacun de nous ?…
Certes, quelque chose de la vieille religion, quelque chose de purifiant comme l’orage et la tempête, régnait sur cette fête. Vous qui lisez ces lignes, j’espère que vous connaissez des minutes semblables et je vous plains, si vous ne les connaissez pas…
2- "Des fleurs, bien sûr, de notre Musée botanique. Personnellement, je ne vois rien de beau dans les fleurs – ni dans tout ce qui appartient au monde sauvage, depuis longtemps rejeté au-delà du Mur Vert. Seul est beau ce qui est rationnel et utile : les machines, les bottes, les formules mathématiques, la nourriture, et autres…" (note de l’auteur)
