Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 16c
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 16-я - Note 16
γ
Двое: один – коротенький, тумбоногий – глазами, как на рога, подкидывал пациентов, и другой – тончайший, сверкающие ножницы-губы, лезвие-нос… Тот самый.
Я кинулся к нему, как к родному, прямо на лезвия – что-то о бессоннице, снах, тени, жёлтом мире. Ножницы-губы сверкали, улыбались.
– Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа.
Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово. Мы говорили иногда «душа в душу», «равнодушно», «душегуб», но душа – —
– Это… очень опасно, – пролепетал я.
– Неизлечимо, – отрезали ножницы.
– Но… собственно, в чем же суть? Я как-то не… не представляю.
– Видите… как бы это вам… Ведь вы математик?
– Да.
– Так вот – плоскость, поверхность, ну вот это зеркало. И на поверхности мы с вами, вот – видите, и щурим глаза от солнца, и эта синяя электрическая искра в трубке, и вон – мелькнула тень аэро. Только на поверхности, только секундно. Но представьте – от какого-то огня эта непроницаемая поверхность вдруг размягчилась, и уж ничто не скользит по ней – всё проникает внутрь, туда, в этот зеркальный мир, куда мы с любопытством заглядываем детьми, – дети вовсе не так глупы, уверяю вас. Плоскость стала объёмом, телом, миром, и это внутри зеркала – внутри вас – солнце, и вихрь от винта аэро, и ваши дрожащие губы, и ещё чьи-то. И понимаете: холодное зеркало отражает, отбрасывает; а это – впитывает, и от всего след – навеки. Однажды еле заметная морщинка у кого-то на лице – и она уже навсегда в вас; однажды вы услышали: в тишине упала капля – и вы слышите сейчас…
– Да, да, именно… – я схватил его за руку. Я слышал сейчас: из крана умывальника – медленно капают капли в тишину. И я знал, это – навсегда. Но всё-таки почему же вдруг душа? Не было, не было – и вдруг… Почему ни у кого нет, а у меня…
Я ещё крепче вцепился в тончайшую руку: мне жутко было потерять спасательный круг.
– Почему? А почему у нас нет перьев, нет крыльев – одни только лопаточные кости – фундамент для крыльев? Да потому что крылья уже не нужны – есть аэро, крылья только мешали бы. Крылья – чтобы летать, а нам уже некуда: мы – прилетели, мы – нашли. Не так ли?
Я растерянно кивнул головой. Он посмотрел на меня, рассмеялся остро, ланцетно. Тот, другой, услышал, тумбоного протопал из своего кабинета, глазами подкинул на рога моего тончайшего доктора, подкинул меня.
– В чём дело? Как: душа? Душа, вы говорите? Чёрт знает что! Этак мы скоро и до холеры дойдём. Я вам говорил (тончайшего на рога) – я вам говорил: надо у всех – у всех фантазию… Экстирпировать фантазию. Тут только хирургия, только одна хирургия…
Он напялил огромные рентгеновские очки, долго ходил кругом и вглядывался сквозь кости черепа – в мой мозг, записывал что-то в книжку.
– Чрезвычайно, чрезвычайно любопытно! Послушайте: а не согласились бы вы… заспиртоваться? Это было бы для Единого Государства чрезвычайно… это помогло бы нам предупредить эпидемию… Если у вас, разумеется, нет особых оснований…
– Видите ли, – сказал он, – нумер Д-503 – строитель «Интеграла», и я уверен – это нарушило бы…
– А, – промычал тот и затумбовал назад в свой кабинет.
Мы остались вдвоём. Бумажная рука легко, ласково легла на мою руку, профильное лицо близко нагнулось ко мне; он шепнул:
– По секрету скажу вам – это не у вас одного. Мой коллега недаром говорит об эпидемии. Вспомните-ка, разве вы сами не замечали у кого-нибудь похожее – очень похожее, очень близкое… – он пристально посмотрел на меня. На что он намекает – на кого? Неужели – —
– Слушайте… – я вскочил со стула.
Но он уже громко заговорил о другом:
– … А от бессонницы, от этих ваших снов – могу вам одно посоветовать: побольше ходите пешком. Вот возьмите и завтра же с утра прогуляйтесь… Ну хоть бы к Древнему Дому.
Он опять проколол меня глазами, улыбался тончайше. И мне показалось: я совершенно ясно увидел завёрнутое в тонкую ткань этой улыбки слово – букву – имя, единственное имя… Или это опять только фантазия?
Я еле дождался, пока написал он мне удостоверение о болезни на сегодня и на завтра, ещё раз молча, крепко сжал ему руку и выбежал наружу.
Сердце – лёгкое, быстрое, как аэро, и несёт, несёт меня вверх. Я знал: завтра – какая-то радость. Какая?
Ils étaient deux, l’un courtaud, aux pieds comme des colonnes et avec des yeux qui semblaient être montés sur des cornes et l’autre très sec, aux lèvres étincelantes comme des ciseaux, au nez comme une lame… C’était bien lui que j’avais vu avec I.
Je me précipitai vers lui comme vers un parent, droit sur la lame de son nez, et lui parlai de mon insomnie, de mes rêves, des ombres, du monde vide et jaune. Ses lèvres en ciseaux scintillèrent et sourirent…
— Ça va mal. Il s’est formé une âme en vous.
Une âme ? Quel mot étrange et depuis longtemps oublié ! Voilà un mot barbare que les gens, autrefois, employaient pour tout et n’importe quoi !
— C’est… très grave ? balbutiai-je.
— Incurable, tranchèrent les ciseaux.
— Mais en somme, en quoi cela consiste-t-il ? Je ne me rends pas bien compte…
— Comment vous expliquer… vous êtes mathématicien ?
— Oui.
— Supposez une surface plane, ce miroir par exemple. Nous clignons des yeux pour éviter le soleil qui s’y réfléchit. Vous y apercevez également la lumière bleue de ce tube électrique ; tenez, l’ombre d’un avion vient de s’y refléter. Tout cela ne reste qu’une seconde dans le miroir. Un miroir, derrière lequel, étant enfants, nous cherchions si souvent avec curiosité ce qu’il pouvait cacher. Maintenant, supposez que par le feu on amollisse cette surface impénétrable et que les choses ne glissent plus, mais s’y incrustent profondément. Cette surface serait devenue un volume, un corps, un monde. Nous avons en nous un miroir sur lequel glissent le soleil, le tourbillon de l’avion, vos lèvres tremblantes et les lèvres de quelqu’un d’autre aussi… ce miroir froid réfléchi, renvoie, tandis que le vôtre, maintenant, intérieurement garde trace de tout et à jamais. Vous avez vu un beau jour une légère ride sur le visage de quelqu’un — vous l’avez toujours en vous : vous avez entendu quelque part une goutte d’eau tomber dans le silence, vous l’entendez encore maintenant…
— Oui, répondis-je en saisissant sa main, c’est justement ça. — Quelques jours auparavant, j’avais entendu des gouttes d’eau tomber lentement du robinet sur le lavabo, et savais que ce serait pour toujours. — Mais pourquoi ai-je eu tout à coup une âme… Je n’en avais pas et puis, brusquement… Pourquoi personne n’en a-t-il sauf moi ?...
Je serrai sa main fine toujours plus fortement, j’avais peur de perdre cette corde de sauvetage.
— Pourquoi ? Pourquoi n’avons-nous pas de plumes, ni d’ailes ? Parce que nous n’en avons plus besoin ; nous avons l’aéro, et les ailes ne seraient qu’une gêne. Des ailes, c’est fait pour voler, mais nous n’avons plus besoin de voler, nous sommes arrivés au but. Pas vrai ?
Je hochai la tête d’un air perdu. Il me regarda et éclata d’un rire métallique. L’autre, aux pieds comme des colonnes, l’entendit et sortit lourdement de son cabinet. Il frappa du regard le docteur, puis moi, de ses yeux montés sur cornes.
— Qu’est-ce qu’il y a ? Quoi une âme ? Vous dites bien une âme ? Qu’en savez-vous ? nous arrivons au choléra si ça continue. Je vous ai dit — de nouveau il donna un coup de corne à son mince confrère — je vous ai dit qu’il fallait leur extirper l’imagination, à tous sans exception. Il n’y a que la chirurgie qui peut aider dans ce cas…Oui : la chirurgie.
Il mit d’immenses lunettes Röntgen¹, tourna longtemps autour de moi et regarda à son aise à travers les os de mon crâne, dans mon cerveau, tout en prenant des notes sur un carnet.
— C’est extrêmement curieux. Extrêmement étrange. Écoutez — Il me regarda lourdement dans les yeux —, vous ne consentiriez pas à vous laisser opérer ? Ce serait pour l’État Unique… cela nous permettrait de prévenir une épidémie. Si vous n’avez pas de raisons spéciales…
Il est probable qu’autrefois j’aurais dit : « Oui, je suis prêt », sans hésitation, cette fois je me tus. Je me cramponnai des yeux au profil mince de l’autre docteur, je le suppliais…
— C’est que, dit celui-ci, le numéro D-503 est le constructeur de l’Intégral, et je suis sûr que cela gênerait…
— Ah, beugla l’autre, et il rentra dans son cabinet.
Le docteur et moi-même restâmes seuls. Sa main de papier reposait légèrement et avec tendresse sur la mienne ; son profil se pencha vers moi et dit à voix basse : — Je vais vous dévoiler un secret : cela n’est pas arrivé qu’à vous. Mon collègue n’a pas tort de parler d’épidémie. Rappelez-vous, est-ce que vous même vous n’avez pas remarqué quelque chose d’analogue chez quelqu’un d’autre ? quelque chose de ressemblant ? — Il me regardait avec insistance. « A qui fait-il allusion ? A qui ? Est-ce que… »
Mais il se mit à parler d’autre chose, d’une grosse voix métallique : — Pour l’insomnie et les rêves, je peux vous conseiller une chose : marchez le plus possible. Commencez demain et promenez-vous dès le matin… par exemple jusqu’à la Maison Antique.
Il me perça encore du regard en souriant très finement. Je crus voir distinctement, enveloppé dans le mince tissu de ce sourire, une lettre, un chiffre, un seul nom… A moins que de nouveau ce ne fût mon imagination. J’attendis qu’il me donnât un certificat de maladie pour aujourd’hui et demain, puis je me levai de ma chaise, lui serrai fortement les doigts sans mot dire et me sauvai.
Mon cœur est léger et rapide comme un avion, il me transporte vers les hauteurs. Je sais que demain… Une joie m’attend…
