Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 19b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 19-я - Note 19
β
Лекция. Очень странно, что из сверкающего аппарата – не металлический, как обычно, а какой-то мягкий, мохнатый, моховой голос. Женский – мне мелькает она такою, какою когда-то жила: маленькая – крючочек-старушка, вроде той – у Древнего Дома.
Древний Дом… и всё сразу – фонтаном – снизу, и мне нужно изо всех сил завинтить себя, чтобы не затопить криком весь аудиториум. Мягкие, мохнатые слова – сквозь меня, и от всего остаётся только одно: что-то – о детях, о детоводстве. Я как фотографическая пластинка: всё отпечатываю в себе с какой-то чужой, посторонней, бессмысленной точностью: золотой серп – световой отблеск на громкоговорителе; под ним – ребёнок, живая иллюстрация – тянется к сердцу; засунут в рот подол микроскопической юнифы; крепко стиснутый кулачок, большой (вернее – очень маленький) палец зажат внутрь – лёгкая, пухлая тень – складочка на запястье. Как фотографическая пластинка – я отпечатываю: вот теперь голая нога – перевесилась через край, розовый веер пальцев ступает на воздух – вот сейчас, сейчас об пол —
И – женский крик, на эстраду взмахнула прозрачными крыльями юнифа, подхватила ребёнка – губами – в пухлую складочку на запястье, сдвинула на середину стола, спускается с эстрады. Во мне печатается: розовый – рожками книзу – полумесяц рта, налитые до краёв синие блюдечки-глаза. Это – О. И я, как при чтении какой-нибудь стройной формулы, – вдруг ощущаю необходимость, закономерность этого ничтожного случая.
Она села чуть-чуть сзади меня и слева. Я оглянулся; она послушно отвела глаза от стола с ребёнком, глазами – в меня, во мне, и опять: она, я и стол на эстраде – три точки, и через эти точки – прочерчены линии, проекция каких-то неминуемых, ещё невидимых событий.
Домой – по зелёной, сумеречной, уже глазастой от огней улице. Я слышал: весь тикаю – как часы. И стрелки во мне – сейчас перешагнут через какую-то цифру, я сделаю что-то такое, что уже нельзя будет назад. Ей нужно, чтобы кто-то там думал: она – у меня. А мне нужна она, и что мне за дело до её «нужно». Я не хочу быть чужими шторами – не хочу, и всё.
Сзади – знакомая, плюхающая, как по лужам, походка. Я уже не оглядываюсь, знаю: S. Пойдёт за мною до самых дверей – и потом, наверное, будет стоять внизу, на тротуаре, и буравчиками ввинчиваться туда, наверх, в мою комнату – пока там не упадут, скрывая чьё-то преступление, шторы…
Он, Ангел-Хранитель, поставил точку. Я решил: нет. Я решил.
…Je vais à la conférence. Il est très étrange que ce ne soit pas une voix métallique qui sorte du haut-parleur, comme à l’ordinaire, mais une voix molle qui semble couverte de mousse. C’est une femme, une petite vieille toute tordue, dans le genre de celle de la Maison Antique.
La Maison Antique… Tout remonte d’un seul coup, comme d’une fontaine que l’on vient d’ouvrir, alors que j’ai besoin de me cramponner de toutes mes forces à mon siège pour ne pas noyer tout l’auditorium de mes cris. Des mots doux et mousseux me traversent et il me reste comme souvenir que l’on parlait d’enfants et de la puériculture. Je ressemble à une plaque photographique ; j’enregistre tout avec une précision insensée et involontaire : une serpe d’or, reflet de lumière sur le cône du haut-parleur, sous celui-ci se trouve un enfant destiné à servir d’exemple vivant, il tend la main vers la serpe et se fourre dans la bouche un pan de son unif minuscule. Il serre son petit pouce dans son poing, il a au poignet une ombre légère et grasse, c’est le repli de chair qu’ont tous les gosses.
J’enregistre tout.
Voilà que son pied nu, après avoir hésité une seconde, dépasse les limites de l’estrade. Pour se raccrocher, l’éventail rose de son pied cherche dans l’air. Il va tomber tout entier dans le vide...
J’entends un cri de femme et vois ses ailes transparentes se précipiter sur la scène. Elle saisit l’enfant, imprime ses lèvres sur le repli charnu de son poignet, le repousse au milieu de l’estrade.
Je reconnais O !
Le croissant rose de sa bouche, les pointes en bas, et ses yeux semblables à des soucoupes pleines, se gravent en moi. Comme à la lecture de quelque formule mathématique, je comprends tout à coup la nécessité et la régularité de cet incident insignifiant.
Elle descend de l’estrade. Elle vient de s’asseoir un peu derrière moi et à ma gauche. Je me retourne, elle détourne les yeux de l’enfant pour me regarder. Elle, moi et la scène formons trois points par lesquels passent trois lignes : projections d’événements inévitables et encore inconnus.
Je rentre chez moi par les rues remplies d’une obscurité verte, auxquelles les lumières semblent donner des yeux : j’entends que je fais tic-tac, comme une montre. L’aiguille qui est en moi m’emporte à la dérive. Je pense à I et je vais faire quelque chose d’imprévisible, incalculable ; et on va croire qu’elle est chez moi. J’ai besoin d’elle, de sentir son épaule contre la mienne, et, en même temps, que peut me faire ce dont elle a besoin ? Je ne veux pas servir de rideau pour un autre, je ne veux pas et voilà tout.
J’entends derrière moi la démarche connue, aux pas clapotant comme dans des flaques d’eau. Je n’ai pas à me retourner, je sais que c’est S : lui, bien sûr, mon ange gardien. Il va venir jusqu’à ma porte puis, sûrement, il va rester sur le trottoir et enfoncer ses vrilles là-haut, vers ma chambre. Jusqu’à ce que mes rideaux tombent, tout ça pour cacher le crime de quelqu’un d’autre ?
Non, mettons un point final : je ne veux pas et voilà tout…
