Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 21
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 21-я - Note 21
α
Конспект: АВТОРСКИЙ ДОЛГ. ЛЁД НАБУХАЕТ. САМАЯ ТРУДНАЯ ЛЮБОВЬ
Вчера был её день, а она – опять не пришла, и опять от неё – невнятная, ничего не разъясняющая записка. Но я спокоен, совершенно спокоен. Если я всё же поступаю так, как это продиктовано в записке, если я всё же отношу к дежурному её талон и затем, опустив шторы, сижу у себя в комнате один – так это, разумеется, не потому, чтобы я был не в силах идти против её желания. Смешно! Конечно, нет. Просто – отделённый шторами от всех пластырецелительных улыбок, я могу спокойно писать вот эти самые страницы, это первое. И второе: в ней, в I, я боюсь потерять, быть может, единственный ключ к раскрытию всех неизвестных (история со шкафом, моя временная смерть и так далее). А раскрыть их – я теперь чувствую себя обязанным, просто даже как автор этих записей, не говоря уже о том, что вообще неизвестное органически враждебно человеку, и homo sapiens – только тогда человек в полном смысле этого слова, когда в его грамматике совершенно нет вопросительных знаков, но лишь одни восклицательные, запятые и точки.
И вот, руководимый, как мне кажется, именно авторским долгом, сегодня в 16 я взял аэро и снова отправился в Древний Дом. Был сильный встречный ветер. Аэро с трудом продирался сквозь воздушную чащу, прозрачные ветви свистели и хлестали. Город внизу – весь будто из голубых глыб льда. Вдруг – облако, быстрая косая тень, лёд свинцовеет, набухает, как весной, когда стоишь на берегу и ждёшь: вот сейчас всё треснет, хлынет, закрутится, понесёт; но минута за минутой, а лёд всё стоит, и сам набухаешь, сердце бьётся всё беспокойней, всё чаще (впрочем, зачем пишу я об этом и откуда эти странные ощущения? Потому что ведь нет такого ледокола, какой мог бы взломать прозрачнейший и прочнейший хрусталь нашей жизни…)
У входа в Древний Дом – никого. Я обошёл кругом и увидел старуху привратницу возле Зелёной Стены: приставила козырьком руку, глядит вверх. Там над Стеной – острые, чёрные треугольники каких-то птиц: с карканием бросаются на приступ – грудью о прочную ограду из электрических волн – и назад, и снова над Стеною.
Я вижу: по тёмному, заросшему морщинами лицу – косые, быстрые тени, быстрый взгляд на меня.
– Никого, никого, никого нету! Да! И ходить незачем. Да…
То есть как это незачем? И что это за странная манера – считать меня только чьей-то тенью. А может быть, сами вы все – мои тени. Разве я не населил вами эти страницы – ещё недавно четырёхугольные белые пустыни. Без меня разве бы увидели вас все те, кого я поведу за собой по узким тропинкам строк?
Всего этого я, разумеется, не сказал ей; по собственному опыту я знаю: самое мучительное – это заронить в человека сомнение в том, что он – реальность, трёхмерная – а не какая-либо иная – реальность. Я только сухо заметил ей, что её дело открывать дверь, и она впустила меня во двор.
Le devoir d’un auteur. La glace se boursoufle. L’amour le plus difficile.
C’était son jour hier mais encore une fois, elle n’est pas venue. Elle m’a envoyé une seconde lettre incompréhensible, n’expliquant rien. Mais je suis tout à fait tranquille. Si malgré tout j’agis comme il est dit dans sa lettre, si je porte son billet rose au numéro de service pour revenir ensuite baisser les rideaux dans ma chambre, ce n’est évidemment pas parce que je n’ai pas la force d’aller contre ses désirs. Cela paraît ridicule mais ne l’est pas. C’est tout simplement parce que, d’une part, séparé par les rideaux de tous les autres, de tous les sourires curatifs comme des emplâtres, je puis écrire ces lignes tranquillement ; et que, d’autre part, j’ai peur de perdre, si je perds I, l’unique clef de tous les mystères (celui de l’armoire, celui de ma mort temporaire, etc.) Je sens que j’ai le devoir de les percer à jour, ne serait-ce que comme auteur de ces notes, sans rien dire de cette ignorance qui est organiquement l’ennemie de l’homme. L’Homo sapiens ne devient homme, au sens plein du mot, que lorsqu’il n’y a plus de points d’interrogation dans sa grammaire, mais uniquement des points d’exclamation, des virgules et des points finals.
Poussé, ce me semble, par mon devoir d’auteur, j’ai pris l’aéro à seize heures et me suis dirigé vers la Maison Antique. J’avais un fort vent contraire et l’appareil avançait avec difficulté à travers l’épaisseur de l’air dont les tourbillons transparents sifflaient comme des fouets. La ville en dessous paraissait un amas de glaces bleues. Tout à coup, un nuage rapide, une ombre oblique, vint colorer la glace d’un gris de plomb ; celle-ci se boursoufla comme au printemps. Le cœur vous bat à attendre sur la rive du fleuve gelé que tout craque, déferle, tourbillonne et soit emporté, mais la glace demeure immobile et c’est votre cœur qui est emporté, de plus en plus vite, de plus en plus fort… (D’ailleurs pourquoi écris-je tout cela et d’où me viennent ces étranges impressions ? Il n’y a pourtant pas de débâcle qui puisse briser le cristal très pur et très solide de nos vies.)
Il n’y avait personne au seuil de la Maison Antique. J’en fis le tour et trouvai la gardienne près du Mur Vert. Elle se protégeait les yeux de ses mains et regardait en l’air. De l’autre côté du Mur glissaient les triangles acérés et noirs de quelques oiseaux. Ils se précipitaient avec un croassement contre le Mur, se cognaient la poitrine contre la défense solide des ondes électriques et s’enfuyaient pour revenir ensuite.
Je vis le regard vif de la vieille s’arrêter sur moi. Des ombres sillonnaient sa figure tout assombrie de rides.
— Il n’y a personne ici, dit-elle, absolument personne. C’est inutile d’entrer.
« Comment cela ? Que veut dire cet :“inutile” ? et qu’est-ce que c’est que cette façon de me considérer comme l’ombre de quelqu’un ? Peut-être vous-même n’êtes-vous qu’une de mes ombres ? N’ai-je pas peuplé de vos ombres ces pages qui, il y a encore un instant, n’étaient que des déserts quadrangulaires blancs ? Sans moi, ceux que je guide dans les sentiers étroits de mes lignes vous auraient-ils jamais vue ni connue ? »
Il va de soi que tout cela, je ne le dis pas à la vieille. Je sais par expérience personnelle qu’il est extrêmement cruel d’insinuer à quelqu’un des doutes sur sa réalité d’être à trois dimensions. Je me bornai à lui faire remarquer sèchement que son métier était d’ouvrir la porte et elle me laissa entrer.
