Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 21c
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 21-я - Note 21
γ
Вечером:
Я раскрыл свою рукопись, чтобы занести на эти страницы несколько, как мне кажется, полезных (для вас, читатели) мыслей о великом Дне Единогласия – этот день уже близок. И увидел: не могу сейчас писать. всё время вслушиваюсь, как ветер хлопает тёмными крыльями о стекло стен, всё время оглядываюсь, жду. Чего? Не знаю. И когда в комнате у меня появились знакомые коричневато-розовые жабры – я был очень рад, говорю чистосердечно. Она села, целомудренно оправила запавшую между колен складку юнифы, быстро обклеила всего меня улыбками – по кусочку на каждую из моих трещин, – и я почувствовал себя приятно, крепко связанным.
– Понимаете, прихожу сегодня в класс (она работает на Детско-воспитательном Заводе) – и на стене карикатура. Да, да, уверяю вас! Они изобразили меня в каком-то рыбьем виде. Быть может, я и на самом деле…
– Нет, нет, что вы, – поторопился я сказать (вблизи, в самом деле, ясно, что ничего похожего на жабры нет, и у меня о жабрах – это было совершенно неуместно).
– Да в конце концов – это и не важно. Но, понимаете: самый поступок. Я, конечно, вызвала Хранителей. Я очень люблю детей, и я считаю, что самая трудная и высокая любовь – это жестокость, – вы понимаете?
Ещё бы! Это так пересекалось с моими мыслями. Я не утерпел и прочитал ей отрывок из своей 20-й записи, начиная отсюда: «Тихонько, металлически отчётливо постукивают мысли…»
Не глядя, я видел, как вздрагивают коричнево-розовые щёки и они двигаются ко мне всё ближе, и вот в моих руках – сухие, твёрдые, даже слегка покалывающие пальцы.
– Дайте – дайте это мне! Я сфонографирую это и заставлю детей выучить наизусть. Это нужно не столько вашим венерянам, сколько нам, нам – сейчас, завтра, послезавтра.
Она оглянулась – и совсем тихо:
– Вы слышали: говорят, что в День Единогласия…
Я вскочил:
– Что – что говорят? Что – в День Единогласия?
Уютных стен уже не было. Я мгновенно почувствовал себя выброшенным туда, наружу, где над крышами метался огромный ветер и косые сумеречные облака – всё ниже…
Ю обхватила меня за плечи решительно, твёрдо (хотя я заметил: резонируя моё волнение – косточки её пальцев дрожали).
– Сядьте, дорогой, не волнуйтесь. Мало ли что говорят… И потом: если только вам это нужно – в этот день я буду около вас, я оставлю своих детей из школы на кого-нибудь другого – и буду с вами, потому что ведь вы, дорогой, вы – тоже дитя, и вам нужно…
– Нет, нет, – замахал я, – ни за что! Тогда вы в самом деле будете думать, что я какой-то ребёнок – что я один не могу… Ни за что! (Сознаюсь: у меня были другие планы относительно этого дня.)
Она улыбнулась; неписаный текст улыбки, очевидно, был: «Ах какой упрямый мальчик!» Потом села. Глаза опущены. Руки стыдливо оправляют снова запавшую между колен складку юнифы – и теперь о другом:
– Я думаю, что я должна решиться… ради вас… Нет, умоляю вас: не торопите меня, я ещё должна подумать…
Я не торопил. Хотя и понимал, что должен быть счастлив и что нет большей чести, чем увенчать собою чьи-нибудь вечерние годы.
… Всю ночь – какие-то крылья, и я хожу и закрываю голову руками от крыльев. А потом – стул. Но стул – не наш, теперешний, а древнего образца, из дерева. Я перебираю ногами, как лошадь (правая передняя – и левая задняя, левая передняя и правая задняя), стул подбегает к моей кровати, влезает на неё – и я люблю деревянный стул: неудобно, больно.
Удивительно: неужели нельзя придумать никакого средства, чтобы излечить эту сноболезнь или сделать её разумной – может быть, даже полезной.
Le soir...
J’avais ouvert mon manuscrit pour porter sur ses pages quelques remarques indispensables (pour vous, lecteurs inconnus) sur le grand Jour de l’Unanimité, déjà proche, mais je me suis aperçu que je ne pouvais écrire à ce moment. J’écoutais le vent frappant de ses ailes sombres les murs de verre, je regardais autour de moi, j’attendais. Quoi ? Je n’en savais rien. Lorsque les ouïes rose-brun si familières de U, la contrôleuse, apparurent dans ma chambre, j’en fus très content, je l’avoue. Elle s’assit, arrangea chastement entre ses genoux un pli de son unif et me barbouilla tout entier de ses sourires, elle en mit un sur chacune de mes rides. Cela me fut agréable. Je me sentis solidement emmailloté, comme un enfant dans ses langes.
— Vous savez, j’arrive ce matin dans ma classe — elle travaille à l’Usine de Puériculture — et je vois une caricature sur le mur. Ils m’avaient représentée sous la forme d’un poisson. Comme je vous dis ! Quoique, peut-être qu’en effet…
— Non, qu’est-ce que vous dites ? — m’empressai-je de la rassurer. (De près, il est certain qu’elle n’a rien de ressemblant à des ouïes et, lorsque j’ai parlé de ses ouïes, c’était tout à fait déplacé.)
—Et puis, au fond, ce n’est pas important, seulement, vous comprenez ; l’acte en lui-même ! Naturellement, j’ai appelé les Gardiens. J’aime beaucoup les enfants et je crois que l’amour le plus élevé et le plus difficile, c’est la cruauté. Il faut les aimer « impitoyablement », vous comprenez ?
Cela concordait tellement avec ce que je pensais que je ne pus m’empêcher de lui lire un passage de la note 20, commençant par : « Mes pensées s’entrechoquent doucement, avec un bruit de métal… »
Je vis, sans les regarder, ses joues rose-brun, toutes frémissantes, se gonfler et s’approcher de plus en plus de moi. Je sentis dans mes mains ses doigts secs, durs et même un peu piquants.
— Je vous en prie, s’écria-t-elle, donnez-moi cela. Je l’enregistrerai et le ferai apprendre par cœur aux enfants. Ce n’est pas tant nécessaire aux habitants de Vénus qu’à nous, tout de suite...
Puis elle me regarda longuement, et d’un air étrange.
Il se fit un long silence sombre. Enfin, elle jeta un regard autour d’elle et me dit à voix basse : — Vous avez entendu la nouvelle. On dit que le jour de l’Unanimité…
Je sursautai : — Quoi, qu’est-ce qu’on dit ? Le Jour de l’Unanimité ?
Il n’y avait plus de murs propices. Je me sentais projeté dehors, où le vent violent faisait rage sur les toits et où les nuages sombres et obliques flottaient de plus en plus bas…
U me saisit résolument par les épaules (et je remarquai que, tout en me raisonnant, ses doigts tremblaient.)
- Asseyez-vous, mon cher, ne vous énervez pas. Il ne faut pas croire tout ce qu’on raconte. Et puis, si vous voulez, je serai auprès de vous ce jour-là. Je laisserai les enfants à quelqu’un d’autre et resterai avec vous ; vous êtes gentil, comme un enfant, vous aussi vous êtes un enfant et il vous faut…
— Non, non, protestai-je, pour rien au monde. Vous allez finir par me prendre tout à fait pour un gamin, pour un gosse, et par croire que, tout seul, je ne pourrai pas… (Je reconnais que j’avais fait mes plans pour cette journée).
Elle sourit, le texte de ce sourire était évidemment celui-ci : « Ah, quel petit entêté ! » Elle se rassit, les yeux baissés. Sa main recommença à arranger chastement le pli de son unif.
Elle reprit : — A propos, je pense que je dois me décider… pour votre bien… Non, je vous en prie, ne me pressez pas, il faut encore que je réfléchisse.
Je ne la pressais pas, bien que je comprisse que je devais me sentir flatté, car il n’y a pas de plus grand honneur que de couronner les années vespérales d’une femme.
…Toute la nuit j’ai vu des ailes, dont je me protégeais en me cachant la tête dans mes mains. J’ai vu aussi une chaise, pas comme les nôtres, mais d’un modèle ancien et en bois. Cette chaise s’avançait en portant simultanément en avant ses deux pieds de chaque côté comme un cheval ; elle grimpait sur mon lit. J’aime les chaises de bois car elles ne sont pas confortables et font mal.
C’est extraordinaire que l’on ne puisse trouver un moyen de guérir cette maladie du rêve ou de la rendre raisonnable et, peut-être même, utile...
