-
A. Nekrassov – Le capitaine Wrounguel Chapitre 13b
"La cabine continue à descendre toujours plus bas...", illustration Vitold Bordzilovsky (Витольд Бордзиловский) Les aventures du capitaine Wrounguel
Приключе́ния капита́на Вру́нгеля
Chapitre XIII - Mama mia, quel boa !
Episode deux - Второ́й эпизо́д
А тут и момéнт сáмый подходя́щий: внимáние у пассажи́ров осла́блено, кáждый ду́мает о себé, мно́гие вóвсе лиши́лись чувств, и как раз над нáми люк в потолкé каби́ны…
Вы́лезли мы с Фу́ксом чéрез люк, осмотрéлись. Ви́дим — под ногáми рекá, каби́на спускáется ни́же… ни́же… Сéли.
Ну, я склони́лся над лю́ком, кричý:
— Добро́ пожáловать, господá! Рад привéтствовать вас в столь ди́ких и недостýпных мéстах.
Тут и пассажи́ры стáли вылезáть поодинóчке. Ви́дят — посáдка соверши́лась благополýчно, стáли успокáиваться, смóтрят на нас во все глазá. Ну, я ви́жу, настáл момéнт взаи́мных представлéний. Вы сáми понимáете, прáвду я сказáть не могý, прихóдится извора́чиваться.
— Так вот, — говорю́, — господá: я, разреши́те предста́виться, профе́ссор геогрáфии Христофóр Вру́нгель. Путеше́ствую тут с нау́чной цéлью. А эт́о мой слугá и проводни́к индéец Фукс. Бу́дем знакóмы. Я здесь обжи́лся, привы́к. Уж вы позвóльте мне считáть вас свои́ми гостя́ми.
— Пожáлуйста, пожáлуйста, — отвечáют они́. — Óчень прия́тно.
А сам ви́жу — не вéрят. Кося́тся на нас… Да и поня́тно: какóй уж профе́ссор в тру́сиках? Я чýвствую, нýжно их заня́ть разговóром, сказáть что́-нибудь значи́тельное, отвле́чь внимáние.
— Прости́те, — спрáшиваю, — а здесь все прибы́вшие?
Они́ переглянýлись, потóм ктó-то заявля́ет:
— Был ещё оди́н высóкий джентльме́н.
— Был, был, — подтверди́ли други́е, — он ещё загорéлся…
— Ах, вот как! Осóбенно интерéсно. Ну-ка, Фукс, — говорю́, — спусти́тесь вниз, посмотри́те, не нýжна ли пóмощь пострадáвшему.
Фукс залéз в каби́ну, потóм вылеза́ет и подаёт щепóтку пéпла: - вот, мол, всё, что остáлось.
— Ах, — говорю́ я, — какóе несчáстье! Высóкий джентльме́н, ви́димо, сгорéл дотлá. Ну что ж подéлаешь, мир прáху егó…
Вдруг смотрю́ — пассажи́ры бегýт в каби́ну, назáд на кормý, так сказáть, столпи́лись там и дрожáт от стрáха. А бáрышня, пассажи́рка, встáла на цы́почки, растопы́рила пáльцы, мáшет рукáми, тóчно летéть собра́лась, кричи́т:
— Ай, мáма!
Ну, я обернýлся и...
Mais le moment est des plus opportuns : l’attention des passagers est distraite, chacun pense à lui-même, beaucoup se sont même évanouis, et juste au-dessus, sur le plafond de la cabine, je remarque une trappe…
Fuchs et moi nous nous extrayons par là et, perchés à l’extérieur, regardons en-dessous. Un fleuve coule sous nos pieds, tandis que la cabine continue à descendre toujours plus bas.
Dès l’atterrissage, par la trappe, me penchant depuis l’extérieur, je crie au reste des passagers : - Bienvenue messieurs-dames ! Heureux de vous accueillir dans un des endroits les plus sauvages et inaccessibles de la planète.
Les passagers sortent de l’habitacle un par un. Se voyant sains et saufs, ils commencent à retrouver des couleurs. Ils nous regardent Fuchs et moi avec de grands yeux. Je me dis qu’il est temps de faire les présentations. Vous comprenez bien que je ne pouvais pas leur raconter la vérité, il me fallait louvoyer.
- Messieurs-dames, je me présente : Christophore Wrounguel, professeur de géographie, voyageant ici à des fins d’exploration scientifique. Et voici mon serviteur et guide, l'Indien Fuchs. Ravi de faire votre connaissance. Je vis ici et connais l’environnement. Permettez-moi de vous considérer comme mes invités.
- Enchantés, me répondent-ils. Très honorés.
Mais je vois bien qu’ils ne croient guère en mon boniment et nous regardent de travers... Et c'est compréhensible : quel genre de professeur se balade en culotte hawaïenne ? Je me dis que je dois détourner leur attention.
- Excusez-moi, demandé-je, il y a tout le monde ? il ne manque personne ?
Ils se regardent puis quelqu'un dit : — Il y avait aussi un grand monsieur...
- C’est vrai, c’est vrai, confirment d’autres, il était même tout feu tout flamme...
- Ah, tiens donc, voilà qui est intéressant. Fuchs, dis-je, allez voir si cet homme a besoin d’assistance.
Fuchs pénètre dans la cabine puis en ressort tenant dans ses mains une poignée de cendres : - Voilà, dit-il, tout ce qui reste de lui…
- Oh, me lamenté-je, quel malheur ! Le grand monsieur a apparemment été réduit en cendres. Eh bien, qu’y pouvons-nous ? Qu’il repose en paix…
Soudain, je vois que les passagers se précipitent vers l’arrière de la cabine - sa poupe que je dirais -, et se blottissent les uns contre les autres, tremblant d’effroi. A ce moment, une jeune femme, une passagère du vol, se dresse sur la pointe des pieds, écarte les doigts, agite les bras comme prête à s'envoler et s’écrie : - Mama mia !...
Je me retourne et…
-
A. Nekrassov – Le capitaine Wrounguel Chapitre 13a
Andreï Nekrassov - Андрей Некрасов
Les aventures du capitaine Wrounguel
Приключе́ния капита́на Вру́нгеля
Chapitre XIII - Mama mia, quel boa !
Premier épisode - Пе́рвый эпизо́д
Глава́ XIII, в кото́рой Вру́нгель ло́вко расправля́ется с уда́вом
До утрá так пролетéли, а у́тром проснýлись. Я смотрю́ в свою́ щёлочку, прислýшиваюсь — в каби́не замéтное оживлéние, все ли́пнут к óкнам, покáзывают друг дру́гу и, су́дя по поведéнию, любýются ви́дами Кордильéр. Фукс тóже склони́лся к окну́, а я вóлей обстоя́тельств принуждён пропускáть такóе рéдкое зрéлище и сидéть в темнотé, как какóй-нибудь престýпник в тюрьмé.
И так, знáете, оби́дно стáло и скýчно! Я сам себя́ утешáю: дýмаю, пусть смóтрят на здорóвье, а я найду́ заня́тие. Достáл тру́бочку, наби́л, закури́л, задýмался. Вдруг слы́шу — пáника в каби́не. Пассажи́ры повскакáли с мест, кричáт, и чáще други́х раздаётся слóво «пожáр».
Я чýвствую, Фукс меня́ бьёт пя́тками по бокáм, как ослá. Я егó ущипнýл, а сам вы́глянул посмотрéть… и всё пóнял. Дым от моéй тру́бки вáлит изо всех отвéрстий и действи́тельно создаёт впечатлéние пожáра.
Тру́бку — в кармáн, я скорéе вы́тряс пéпел. Сижý, молчý. А тут лётчик просýнул гóлову в каби́ну. А он, предстáвьте себе́, и сам стру́сил.
Смотрю́, побледнéл, áхнул, ухвати́лся за какóй-то рычáг… Трах! Ну, затéм шум мотóров ути́х, тóлько слы́шно — вéтер свисти́т. Потóм хлóпнуло где-то вверху́, как из пу́шки, каби́на вздрóгнула, рвану́лась.
Пассажи́ры недоумевáют, а я сра́зу догадáлся, в чём дéло. Тепéрь-то э́тим никого́ не удиви́шь. А в то врéмя э́то бы́ло послéднее слóво тéхники. Éсли какáя авáрия — взрыв, пожáр и́ли крыло́ отва́лится, — лётчик одни́м движéнием отделя́ет каби́ну, и онá самостоя́тельно опускáется на парашю́те. Полéзное приспособлéние, что и говори́ть, но в дáнном слу́чае применéние егó бы́ло я́вно преждеврéменным.
В другóй обстанóвке я бы поспо́рил с лётчиком, указáл бы емý на оши́бку, но тут, сами́ понимáете, дéлать не́чего. Самолёт лети́т дáльше, по генера́льному кýрсу, тóлько кры́лья сверка́ют. Мы не торопя́сь сади́мся всё ни́же. Дым от тру́бки нéсколько рассе́ялся, но пассажи́ры и не ду́мают успокáиваться. Напрóтив, смотрю́ — волнéние растёт, перехóдит мо́жно сказа́ть в ти́хую пáнику, и Фукс не́рвничает: тогó и гляди́, вско́чит с мéста.
Оди́н я сохрани́л споко́йствие и соображáю: рейс, конéчно, пре́рван, билéты дáльше недействи́тельны, но оди́н из нас, как ни верти́, всё равнó «зáяц». Начну́тся расспрóсы, пóиски виновáтого, предста́вят дéло так, что я причи́на ава́рии, а тогдá и не разде́лаешься.
"Au feu ! au feu !" ,illustration Viktor Bokovnia (Виктор Боковня) Chapitre dans lequel Wrounguel vient habilement à bout d’un boa
Nous avons volé jusqu’au matin et quand nous nous réveillons je perçois parmi les passagers une joyeuse excitation. Je jette un coup d’œil à travers la fente de la boutonnière. Tout le monde a le nez collé aux hublots, montre du doigt et, à ce que j’entends, admire la vue sur la Cordillère des Andes. Fuchs se penche également, alors que moi, dans l’obscurité de notre pardessus, je me vois privé de profiter de ce spectacle aussi rare que grandiose, tel un criminel au fond de sa geôle.
Et donc, imaginez combien j’étais déçu et frustré ! Je me console pourtant : « Qu’ils regardent tant qu’ils veulent, je peux trouver à m’occuper autrement... » Je sors ma pipe, la bourre, l'allume et réfléchit. Soudain, j'entends comme un mouvement de panique dans la cabine. Les passagers se dressent de leur siège, poussent des cris. Et, parmi eux, une clameur domine : « Au feu ! Au feu ! ».
Je sens Fuchs qui, comme à un âne, me donne des coups de talons dans les côtes. A mon tour, je lui pince les fesses puis jette un œil pour voir ce qui se passe. Là, j'ai tout compris. De la fumée sort par tous les trous du Macintosh comme si dedans un incendie couvait...
Je fourre ma pipe dans ma poche, j’époussette rapidement les cendres. Sans bouger je me tais. Et là, voilà que le pilote sort la tête du poste de commande. Et imaginez à quel point lui-même est effrayé ! je vois combien il est pâle. Le souffle coupé, d’un geste, il tire sur une manette : et patatras !...
Alors, le ronronnement des moteurs se tait, on n’entend plus que le souffle du vent. Puis un bruit venu de quelque part au-dessus, comme celui d'un canon. La cabine tremble et sursaute.
Les passagers sont tous perplexes, mais je devine immédiatement ce qui se joue. De nos jours, cela ne surprendrait personne. Mais à l'époque, c'était encore une technologie révolutionnaire. En cas d'accident ou d’explosion, d’incendie, de perte d'une aile, il suffit au pilote d’un geste pour séparer l’habitacle du reste de l’avion. Un habitacle accroché alors à un parachute qui, avec ses passagers, va se poser de lui-même. Un dispositif judicieux, certes, mais qui, en l’occurrence, était ici clairement prématuré.
Dans d’autres circonstances, j'aurais pris le temps d’aller discuter avec le pilote et lui aurais expliqué son erreur, mais là, comme vous le comprenez, il était trop tard : le reste de l’avion continuait son vol, suivant sa route, seules scintillaient encore ses ailes. Pendant que nous, attachés sur nos sièges, descendions, descendions.
La fumée de ma pipe s’est bien quelque peu dissipée, pourtant les passagers ne paraissent pas recouvrer leur sérénité. Au contraire, je vois que le trouble grandit, se transforme en une sourde panique. Même Fuchs, qui en a vu d’autres, est nerveux, prêt à bondir de son siège.
Je suis bien le seul à garder mon calme et à analyser froidement la situation : le vol, bien sûr, a été interrompu, les billets ne sont donc plus valables, mais, d’une manière ou d’une autre, à y regarder de plus près, j’ai voyagé à l’œil, en passager clandestin. On enquêtera, cherchera un coupable, voire même on me désignera comme étant à l’origine de l’avarie, sans que je puisse me disculper…
-
A. Nekrassov – Le capitaine Wrounguel Chapitre 12c
Dans le Macintosh, Illustration Radna Sakhaltouev (Радна Сахалтуев) Les aventures du capitaine Wrounguel
Приключе́ния капита́на Вру́нгеля
Chapitre XII - Rengaines hawaïennes
Episode trois - Тре́тий эпизо́д
...Вы́шли мы, а куда́ идти́? И пошли́ мы наза́д, к мо́рю. Всё-таки как-ника́к родна́я стихи́я, да и костю́мы у нас для пля́жа са́мые подходя́щие.
Идём по песо́чку. На пля́же ни души́. По́здно уже́. Пото́м ви́дим — каки́е-то дво́е всё-таки сидя́т. Мы подошли́ к ним, разговари́лись. Они́ на поря́дки жа́луются.
— Чёрт зна́ет что тако́е! — говоря́т. — Мы арти́сты, подписа́ли контра́кт изобража́ть здесь гава́йцев. Ме́сяц це́лый учи́лись на до́сках по мо́рю е́здить, пе́сни разучи́ли, а вот, са́ми ви́дите…
Тут я всё по́нял. Хоте́л бы́ло объясни́ть, вдруг, понима́ете, ве́тер швырну́л мне под но́ги обры́вок газе́ты. А я давне́нько газе́ты в рука́х не держа́л. Не погнуша́лся, подобра́л. Встал под фонарём и углуби́лся в чте́ние. И, пове́рите ли, смотрю́ — фотогра́фия, на фотогра́фии — мой ста́ршый помо́щник Лом, тут же «Беда́» и траги́ческое описа́ние круше́ния у берегóв Брази́лии. И о Фу́ксе и обо мне́ не́сколько слов. Да каки́е ещё слова́! Я да́же слезу́ пусти́л — до чего́ тро́гательно: «Отва́жные морепла́ватели…», «Пропа́ли бе́з вести…».
Да. И тут же ря́дом в газе́те объявле́ние:
— «По́льзуйтесь возду́шным сообще́нием тихоокеа́нских ли́ний. Регуля́рные ре́йсы в Шта́ты и в Брази́лию».
— Вот что, Фукс, — говорю́ я, — пойди́те-ка купи́те биле́ты на самолёт в Брази́лию да закажи́те что́-нибудь из оде́жды. Мне ки́тель и шине́ль, а себе́ — по усмотре́нию.
Фукс рад стара́ться, умча́лся, а я тут, на пля́же, оста́лся — э́тих фальши́вых гава́йцев развлека́ть... А тут и Фукс верну́лся, докла́дывает об успе́хах:
— Костю́мы заказа́л, ны́нче же бу́дут гото́вы, а вот с биле́тами, Христофо́р Бонифа́тьевич, ху́до. Взял оди́н биле́т, а бо́льше и нет, все места́ про́даны…
— Ла́дно, — говорю́ я, — мы э́то положе́ние по́сле обду́маем…
Два часа́ до отлёта самолёта оста́лось. Распроща́лись мы с э́тими арти́стами, побежа́ли к портно́му, а он, негодя́й, за́пил, что ли, но то́лько ничего́ не сшил.
Я, зна́ете, возвы́сил го́лос, отчи́тываю его́, а он то́лько рука́ми разво́дит.
— Поми́луйте, — говори́т, — а у меня́ ничего́ не гото́во.
— Да́вайте, — заявля́ю, — что есть. Не в труса́х же мне лете́ть, в са́мом де́ле!
Ну, он поры́лся в шкафу́, достаёт макинто́ш.
— Вот, — говори́т, — то́лько и оста́лось из гото́вого.
— Ла́дно, — говорю́, — я беру́, получа́йте, ско́лько сле́дует. — Забра́л макинто́ш и пошёл.
— Вы бы, — сове́тует Фукс, — его́ всё-таки приме́рили. А то вдруг не впо́ру.
Ну, я ви́жу, де́льный сове́т. Встал тут же в тени́ банья́на, разверну́л обно́вку, наки́нул. Смотрю́, понима́ете, но́вое несча́стье: макинто́ш на мне не́сколько стра́нно сиди́т: он был вдво́е вы́ше меня́. И де́лать не́чего. Наза́д нести́ — всё равно́ ничего́ не подберёшь, сни́зу отре́зать — уж о́чень некраси́во полу́чится, а так носи́ть — э́то и ша́гу не сту́пишь, в по́лах запу́таешься. Но приду́мывать что́-то ну́жно, да поскоре́е…
И тут, зна́ете, Фукс, молоде́ц, не растеря́лся.
— О, — говори́т, — да ведь э́то же замеча́тельно! Мы в э́том макинто́ше по одному́ биле́ту вдвоём улети́м. То́лько разреши́те, прися́дьте немно́жечко… Так… Подста́вьте пле́чи…
Ну, и, зна́ете, взгромозди́лся на меня́, напя́лил э́то пальти́шко, застегну́л на все пу́говицы, одёрнул.
— А тепе́рь, — говори́т, — по́лный вперёд, да поскоре́е...
Пришли́ в аэропо́рт, к самолёту. Фукс предъяви́л биле́т, нас провели́, показа́ли ме́сто. Ну, усе́лись ко́е-как, — со́бственно, я усе́лся, а Фукс стои́т на сиде́нье и головой́ подпира́ет потолóк.
Пото́м зареве́ли мото́ры, самолёт разбежа́лся, хлоп, хлоп по воде́, подня́лся. Лети́м, ночь круго́м. В не́бе звёзды. Мото́ры реву́т, а в остально́м всё споко́йно. Пассажи́ры усну́ли, я то́же вздремну́л, оди́н Фукс бо́дрствует во все́й каби́не.
Nous quittons la salle de concert, mais pour aller où ? Alors, nous décidons de retourner au bord de la mer. Après tout, « elle est notre demeure... » et notre accoutrement hawaïen est idoine pour la plage...
Nous marchons sur le sable. Il n'y a pas âme qui vive. Il est déjà bien tard. C’est alors que nous apercevons deux bonshommes assis là. Nous nous approchons et entamons la conversation. Ils semblent dépités et se plaignent amèrement : — Le diable sait ce qui s’est passé, nous confient-ils. Nous sommes des artistes et avions signé un contrat pour un show hawaïen. On a passé un mois entier à nous entraîner, sur des planches en pleine mer, à apprendre des chants traditionnels, et maintenant, voyez vous-même...
Là, d’un coup, je comprends tout. Je suis sur le point de leur expliquer le quiproquo mais soudain, le vent jette à mes pieds une page de journal. Cela faisait longtemps que je n’avais pas eu un journal entre mes mains, et je n'ai pas hésité à le ramasser. Je m’approche d’un réverbère et me plonge dans sa lecture. Et, croyez-le ou non, il y avait photos sur photos, et sur l’une d’elle - je vous le donne en mille - mon second, Lom, et juste dessous un long article sur le naufrage tragique du « Pitoyable » au large des côtes brésiliennes, ainsi que quelques mots sur Fuchs et moi. J’en ai même versé une larme ; c’était si touchant, si émouvant : « De braves marins … Portés disparus… ».
Et sur la même page, je vois une publicité : « Envolez-vous sur Pacific Airways. Liaisons régulières vers les États-Unis et le Brésil. »
- Voilà ce que vous allez faire, Fuchs, dis-je : allez nous acheter deux billets pour le Brésil et trouvez-nous aussi quelques vêtements décents. Un uniforme et un pardessus pour moi, et pour vous ce qui vous conviendra.
Fuchs, tout heureux, s’empresse d’aller faire ces emplettes, tandis que moi, je reste sur la plage pour divertir ces ersatz hawaïens... Et puis Fuchs revient et me fait part du résultat de sa mission : — J'ai commandé les costumes, ils seront prêts aujourd'hui, mais pour l’avion, capitaine, ça se présente mal : je n’ai pu acheter qu’un seul billet. Plus aucune autre place…
- OK, dis-je, nous aviserons plus tard...
Il ne nous restait que deux heures avant le décollage. Nous disons au revoir aux deux artistes et nous rendons chez le tailleur. Et lui, ce scélérat, qui avait dû trop boire ou quoi, n’a rien cousu du tout !
Vous savez, j'ai élevé la voix et l'ai tancé, mais il a juste écarté les bras : - Pardonnez-moi, mais je n’ai rien de prêt...
- Bon, proposez-moi alors ce que vous avez ! m’exclamé-je. Je ne vais pas prendre l’avion en caleçon quand même !
Eh bien, il fouille dans son armoire et en sort un Macintosh¹.
- Voilà tout ce qu'il me reste, dit-il...
- C’est d’accord, je vous le prends. Je lui règle le prix et sors le manteau sous le bras.
- Vous devriez quand même l’essayer, Capitaine, me conseille Fuchs en chemin. Il pourrait ne pas vous aller…
Eh bien, je me dis que c'est un sage conseil. A l'ombre d’un banian², je déplie mon nouveau costume et le passe sur mes épaules. Et là, voyez-vous, une nouvelle contrariété : il me va un peu bizarrement et fait deux fois ma taille. Et il n'y a rien à faire : le rapporter serait inutile, le couper par le bas serait pire encore, et en le portant comme ça, je ne pourrais faire un pas sans m’emmêler les pinceaux dans ses ourlets. Il me faut trouver une solution, et vite…
Et là, vous savez, Fuchs, a eu une idée de génie : - Oh, dit-il, mais c’est impeccable ! Nous prendrons l’avion pour le prix d’un seul billet, vous et moi dans ce Macintosh. Permettez, Capitaine..., pliez un tout petit peu les genoux... Voilà... Avancez vos épaules… Bien...
Et donc, imaginez, il a grimpé sur mon dos, a enfilé le Macintosh, l’a ajusté et l’a boutonné soigneusement.
- Et maintenant, Capitaine, à toute berzingue, courons, courons...
Nous arrivons à l'aéroport. Fuchs tend son billet et on lui indique sa place. Eh bien, nous nous y sommes assis comme on a pu. Plus précisément, c’est moi qui étais assis : Fuchs se tenait debout sur le siège, touchant le plafond de sa tête.
Ensuite les moteurs ont rugi puis l’hydravion a décollé, soulevant des gerbes d’eau. : flop, flop, flop ! Nous nous envolons, la nuit est partout. Les étoiles illuminent le ciel. Les hélices vrombissent, tout est calme. Les passagers se sont endormis, je pique moi aussi un petit roupillon, seul Fuchs ne dort pas...
1- Un Macintosh (ou Mackintosh) est une sorte de manteau imperméable nommé d'après son créateur écossais, Charles Macintosh. Un pardessus particulièrement adapté au climat londonien...
2- Le banian (ou figuier-banian d’Inde) est une espèce voisine du figuier qui peut se développer jusqu’à devenir gigantesque. -
A. Nekrassov – Le capitaine Wrounguel Chapitre 12b
Refrains hawaïens, illustration Viktor Bokovnia (Виктор Боковня) Les aventures du capitaine Wrounguel
Приключе́ния капита́на Вру́нгеля
Chapitre XII - Rengaines hawaïennes
Episode deux - Второ́й эпизо́д
И вот, зна́ете, усади́л он нас в маши́ну, повёз куда́-то. Там нам да́ли гита́ры, укра́сили цвета́ми, вы́вели на эстра́ду, раздёрнули за́навес…
Ну, я ви́жу, ну́жно петь. А что петь? Я, как назло́, смути́лся, все пе́сни забы́л. И Фукс на что тёртый па́рень, а то́же растеря́лся, смо́трит на меня́, ше́пчет:
— Запева́йте, Христофо́р Бонифа́тьевич, я подтяну́.
Посиде́ли мы мину́т де́сять, молчи́м. А пу́блика в за́ле волну́ется, негоду́ет — того́ и гляди́, сканда́л начнётся. Ну, я закры́л глаза́, ду́маю: «Эх, будь что бу́дет…» Уда́рил по стру́нам и ба́сом:
Сиде́ла пти́чка на лугу́… А что да́льше петь, и не зна́ю.
Хорошо́, Фукс вы́ручил — подтяну́л ди́скантом:
Подкра́лась к ней коро́ва… А тут уж мы о́ба, хо́ром:
Ухвати́ла за ногу́. Пти́чка, будь здоро́ва!..
И, пове́рьте, бу́рные аплодисме́нты сорва́ли.
Пото́м вы́шел на эстра́ду конферансье́.
— Вот, — говори́т, — э́та стари́нная тузе́мная пе́сня, слова́ кото́рой говоря́т о забы́том спо́собе охо́ты на пти́ц, как нельзя́ лу́чше отража́ет смысл гава́йской му́зыки…
Да. Ну, пото́м ещё на «бис» спе́ли, раскла́нялись и пошли́ в конто́ру. Там уплати́ли нам за выступле́ние.
Alors, voilà qu’on nous conduit je ne sais où. Là, on nous met des guitares dans les mains, nous pare de colliers de fleurs, et nous pousse sur scène.
Le rideau s’ouvre...
Et donc je vois bien qu’il nous faut chanter quelque chose. Mais quoi ? Par un fait exprès, troublé comme je suis, aucune chanson ne me vient. Et Fuchs, qui en avait vu d’autres pourtant, a aussi le trac. Il me regarde et murmure : - Commencez Capitaine, je vous accompagne.
Nous restons plantés sur scène une dizaine de minutes environ, cois et aphones. Et voilà que dans la salle le public s’inquiète et ne tarde pas à manifester son impatience. On est au bord du scandale. Alors, je ferme les yeux et me dis : « Oh, advienne que pourra… ». Je commence à gratter les cordes de ma guitare et entonne dans les graves : « Un oiseau était dans un pré... », mais impossible de me rappeler la suite.
Heureusement, Fuchs vient alors à ma rescousse - il entame dans les aigus : « Quand une vache s'est approchée... »
Et tous deux en chœur concluons :
« Elle a attrapé par la patte l’oiselet.
Et lui a souhaité bonne santé !... »Imaginez quel tonnerre d’applaudissements ce fut !
Puis le présentateur remonte sur scène : - Vous venez d’entendre un chant indigène très ancien, dont les paroles évoquent la façon dont jadis ces peuplades primitives chassaient l’oiseau, reflet émouvant du fonds immémorial de musique hawaïenne traditionnelle…
- Bis, bis ! criait le public. Puis ce fut rappel après rappel, ovation après ovation. Et nous reçûmes même un cachet pour notre prestation.
Dans l’épisode 12 du dessin animé, ‘Les aventures du Capitaine Wrounguel’ (Приключения капитана Врунгеля) réalisée par David Tcherkassky (Давид Черкасский), voici la chanson qu’interprètent Wrounguel et Fuchs, grimés en aborigènes…
Refrains hawaïens (Гавайские частушки), 1980
Гавайские частушки – Refrains hawaïens (1980)
Paroles d'Efim Tchepovetsky - Musique de Géorgui FirtitchАвтор: Ефим Чеповецкий - Композитор: Георгий Фиртич
Interprété par Zinovy Gerdt et Guéorguy Kichko
Поют: Зиновий Гердт и Георгий Кишко- Фукс, дава́йте, подпева́йте,
То́лько, чур, не сгоряча́.
- А про что же подпева́ть-то?
Я ж не зна́ю оконча́... [оконча́ние]*Я и ста́рый мой прия́тель
Вам часту́шки пропоём.
Я начну́, а он подхва́тит.
Ох! Я о том... - А я о сём.Та́ры-ба́ры-растаба́ры,
Ни кола́ и ни двора́.
Мы гава́йские гита́ры -
Эх! - преврати́ли - в балала́... [балала́йки]*По́мню, как на фестива́ле
Мы в былы́е времена́
С Фу́ксом приз завоева́ли...
- Эх! Что-то не припомина́... [припомина́ю]*От часту́шек, пра́во-сло́во,
Веселе́е на душе́.
Вам не нра́вится? - Ну что вы!
Ох, я сме́юсь как сумасше́... [сумасше́дший]*Моряка́м пля́сать привы́чней
На носу́ и на корме́.
Всё же хо́чется услы́шать
Бу́рные аплодисме́... [аплодисме́нты]*С удово́льствием огро́мным
Мы приеха́ли сюда́.
Отпусти́те нас отсю́да -
Бу́́дем очень благода́...! [благода́рны]** Les mots russes sont ici volontairement tronqués.
- Allez, chantons de concert, Fuchs,
Sans se laisser emporter.
- Mais quelle chanson chanter ?
Je n’en connais aucune en entier...Mon ami et moi interpréterons
Des refrains et quelques chansons.
Je commence et lui complétera.
Je parlerai de ceci... - Et moi je dirai cela....Badaboum - Taratata,
Sans toit ni loi.
Nos guitares hawaïennes -
Hop là ! changées en balalaïkas...Je m' souviens qu'au festival
- C’était alors au bon vieux temps -
Fuchs et moi furent les grands gagnants
- Moi, pour m’en rappeler, j’ai bien du mal...Les chansonnettes, pour dire vrai,
Rendent les âmes et les cœurs gais.
Cela vous déplaît-il ? – Si fait !
Hop là ! Moi, je ris moi comme un dératé...De la poupe à la proue, les marins
Habitués à la danse
Ont pour toute espérance
Qu'entendre des applaudissements...C’est avec grand plaisir
Que nous sommes arrivés jusqu’ici.
Mais laissez-nous repartir !
Nous vous dirons grand merci. ! -
A. Nekrassov – Le capitaine Wrounguel Chapitre 12a
Surf à Waïkiki, illustration Vadim Tchélak (Вадим Челак) Andreï Nekrassov - Андрей Некрасов
Les aventures du capitaine Wrounguel
Приключе́ния капита́на Вру́нгеля
Chapitre XII - Rengaines hawaïennes
Premier épisode - Пе́рвый эпизо́д
Глава́ XII, в кото́рой Вру́нгель и Фукс даю́т небольшо́й конце́рт, а зате́м торо́пятся в Брази́лию
Гавáи ! Удáчно, знáете. Прекрáсное э́то местéчко. В старину́, здесь бы́ло не óчень спокóйно: кто-то когó-то тут ел. Капитáна Кýка вот съéли…
Ну, а тепéрь-то давнó уж тузéмцы вы́мерли, бéлым есть нéкого, а бéлых есть нéкому, так что ти́хо. А в остальнóм здесь рай земнóй: богáтая расти́тельность, ананáсы, банáны, пáльмы. А глáвное — пля́ж Уайки́ки. Со всегó ми́ра туда́ собирáются купáльщики. Там прибóй замечáтельный. На егó волнáх мéстные жи́тели, сто́я на дóсках, катáлись.
Конéчно, э́то тóже когдá-то бы́ло… Но всё-тáки, знáете, молодцы́: сто́я! А мы что? Лежи́м барахтáемся, как котя́та. Мне дáже нелóвко стáло. И вот я вы́прямился во весь рост, ру́ки расстáвил, и предстáвьте — удержáлся. Отли́чно удержáлся!
Тогдá и Фукс на своéй доскé встал. Дéржится за шля́пу, чтóбы не слетéла, баланси́рует. И вот э́таким манéром, наподóбие морски́х полубого́в, мы несёмся в буру́нах, в бры́згах пéны. Бéрег бли́же, бли́же, вот волнá лóпнула, рассы́палась, а мы, как на салáзках, так и вы́катились на пляж.
На берегу́ нас окружи́ли каки́е-то да́чники в купа́льных костю́мах. Смо́трят, аплоди́руют, фотографи́руют, а у нас, призна́ться, вид са́мый жа́лкий. Уж о́чень как-то непривы́чно без фо́рмы и без зна́ков разли́чия. Так неудо́бно, что я реши́л скрыть своё и́мя и положе́ние и оста́ться, так сказа́ть, инко́гнито…
Да. Ну, приложи́л па́льцы к губа́м, пока́зываю Фу́ксу же́стом: молчи́те, мол. Но как-то неуда́чно, нело́вко э́то у меня́ получи́лось, вро́де возду́шного поцелу́я…
На берегу́ но́вый взрыв восто́рга, аплодисме́нты, все крича́т:
— Бра́во! Вива́т!
А я ничего́ не понима́ю, одна́ко де́лаю вид, бу́дто во́все и не удивлён, молчу́, а сам жду, что да́льше бу́дет.
Тут подхо́дит како́й-то паренёк в пиджачке́ и начина́ет объясня́ть пу́блике:
— Вот, мол, хотя́ и существу́ет распространённое мне́ние, бу́дто тузе́мцы Са́ндвичевых острово́в со времён цивилиза́ции вы́мерли, одна́ко э́то неве́рно. Дире́кция пляже́й Уайки́ки, стремя́сь доста́вить удово́льствие уважа́емой пу́блике, отыска́ла двух живы́х гава́йцев, кото́рые то́лько что продемонстри́ровали прекра́сный вид стари́нного национа́льного спо́рта.
Я слу́шаю, молчу́, и Фукс молчи́т. Э́тот, в пиджачке́, прока́шлялся и пошёл чеса́ть, как по кни́жке:
— Тузе́мцы Са́ндвичевых острово́в, гава́йцы, или кана́ки, как их ещё там называ́ют, отлича́ются стро́йным телосложе́нием, мя́гким хара́ктером и приро́дными музыка́льными спосо́бностями…
Я на себя́ э́то описа́ние приме́рил, ви́жу, что-то не то. Ну, хара́ктер действи́тельно у меня́ мя́гкий, а что каса́ется сложе́ния и музыка́льных спосо́бностей — э́то уж он напра́сно… Я хоте́л бы́ло возрази́ть, но смолча́л. А он не унима́ется, продолжа́ет:
— Сего́дня ве́чером э́ти кана́ки даду́т конце́рт на гава́йских гита́рах. Биле́ты продаю́тся в ка́ссе ле́тнего теа́тра, це́ны уме́ренные, в фойе́ та́нцы, буфе́т, прохлади́тельные напи́тки…
Да. Ну, он ещё поговори́л, пото́м берёт нас по́д руки, отвёл в сторо́нку, спра́шивает:
— Ну как?
— Да ничего́, — отвеча́ю я, — благодарю́ вас.
— Вот и прекра́сно! А где вы останови́лись, позво́льте поинтересова́ться?
— Пока́, — говорю́, — в Ти́хом океа́не, а что да́льше бу́дет, не зна́ю. Не нра́вится мне, призна́ться…
— Ну что вы! — возража́ет он, — „Ти́хий океа́н“ — первокла́ссная гости́ница. Лу́чше вы вряд ли найдёте. Уверя́ю вас. А сейча́с, прости́те, пора́ уже е́хать, че́рез полчаса́ нача́ло.
Chapitre dans lequel Wrounguel et Fuchs donneront un petit concert puis s’envoleront vers le Brésil
Quelle veine, rendez-vous compte ! Hawaï, est aujourd’hui un endroit idyllique… (Bien qu’autrefois, ce n’était pas un havre si paisible : le capitaine Cook y fut dévoré, dit-on...)
Eh bien, depuis qu'il y a longtemps les indigènes ont disparu, que personne ne mangent plus les blancs, et que les blancs n’ont plus personne à manger, la paix règne donc. Pour le reste, c'est un paradis sur terre : une riche végétation, des ananas, des bananiers, des palmiers... Et surtout, sa plage de Waïkiki. Des baigneurs venus du monde entier s’y rassemblent. Le roulis de son ressac est tout bonnement enchanteur...
Sur ses vagues, jadis les indigènes surfaient sur des planches de bois. Bien sûr, c’était il y a longtemps... Mais quand même, imaginez-les : debout, superbes sur leurs planches ! Et nous qui arrivions affalés sur les nôtres, pataugeant comme des chatons. Voilà qui me dérange un peu.
Et donc, me dressant de toute ma hauteur j’écarte les bras et - figurez-vous – j’arrive à me tenir debout ! Bien droit, crânement ! Alors, Fuchs fait de même, en équilibre, tenant son feutre d’une main pour qu'il ne s’envole pas.
Et ainsi, tels des demi-dieux surgis de l’océan, nous voici chevauchant les vagues, dans des embruns d'écume, fusant tous deux vers le rivage. Puis la vague éclate et s'effondre, et comme juchés sur des luges, nous finissons notre course sur le sable...
Sur la plage de Waïkiki, une foule de vacanciers en maillot nous entourent. Ils nous regardent, applaudissent, nous prennent en photo, malgré notre allure misérable. C’est en quelque sorte très inhabituel et gênant pour moi de me retrouver ainsi entouré d’une foule, sans uniforme et sans insigne, tellement embarrassant que je prends le parti de taire mon nom et mon statut et de passer, pour ainsi dire, incognito...
Je porte mes doigts sur les lèvres et fais signe à Fuchs : bouche cousue, comme on dit. Mais d'une certaine manière, cela ne produit en rien l’effet escompté. Ce geste, maladroit, fut perçu par tous comme un baiser adressé à la volée. Et alors sur la plage, de nouveau c’est l’explosion de joie, des applaudissements, tout le monde s’exclame à tue tête : - Bravo ! Vivat !
Moi, je n’y pige goutte, mais fais semblant de ne pas être surpris, je me tais et attends la suite.
Puis un petit bonhomme en veston surgit et commence à expliquer à l’auditoire : - Bien qu'il existe une opinion largement répandue selon laquelle les sauvages des îles Sandwich aient disparu à l’arrivée de la civilisation, la chose est inexacte. Et la ‘Waikiki Beach Authority’¹, dans son effort afin de toujours satisfaire ses estimés visiteurs, a su trouver deux natifs hawaïens, vivants, qui vous ont offert une splendide démonstration de leur sport national ancestral : le surf...
J'écoute, garde le silence, et Fuchs aussi se tait. Le bonhomme s'éclaircit la gorge et commence à blablater tel un livre : — Les indigènes des îles Sandwich, les Hawaïens, ou Kanaks², comme on les nomme aussi, se distinguent par leur silhouette élancée, leur doux caractère et leurs naturels talents musicaux…
Là, me comparant à sa description, je vois bien qu’il y a quelque chose qui cloche. Certes, j'ai un caractère des plus doux, mais quant à un physique élancé ou à mes capacités musicales... J’aurais dû le lui faire remarquer, mais je me tais.
Et le bonhomme de poursuivre : — Ce soir, ces Kanaks donneront un concert de guitares hawaïennes. Les places sont en vente à la billetterie du théâtre d'été, à un prix abordable ; on y dansera, un buffet et des boissons sans alcool seront servis…
Eh bien, il a encore un peu continué ainsi à discourir, puis nous a pris à part, Fuchs et moi, nous demandant : - Alors, tout est OK ?
- OK, que je lui réponds, merci...
- Super ! Et puis-je m’enquérir de savoir où vous logez ?
- Pour l’instant, lui dis-je, dans l’océan Pacifique, mais où ensuite, je ne sais pas. Il y a plus confortable, je dois vous avouer…
- Comment ça ? objecte-t-il, le ‘Pacific Ocean’ est un hôtel de première. Il est peu probable que vous trouviez mieux. Je vous assure. Et maintenant, pardonnez-moi, mais il est temps qu’on y aille, le spectacle commence dans une demi-heure…
1- En 1898, l'île d'Hawaï fut annexée aux Etats-Unis d’Amérique dont elle devient, en 1959, le 50e Etat. On y parle donc anglais.
2- Kanaks (kānakas) est le nom traditionnel des peuples polynésiens ainsi que des natifs de Nouvelle Calédonie -
A. Nekrassov – Le capitaine Wrounguel Chapitre 11
Perdus en mer, illustration Vitold Bordzilovsky (Витольд Бордзиловский) Andreï Nekrassov - Андрей Некрасов
Les aventures du capitaine Wrounguel
Приключе́ния капита́на Вру́нгеля
Chapitre XI - Aujourd'hui c'est demain...
Главá XI, в котóрой Вру́нгель расстаётся со свои́м кораблём и со свои́м стáршим помóщником
Оглушённый и ослеплённый, я не срáзу пришёл в себя́. Потóм очну́лся, смотрю́ — пол-óстрова вмéсте с я́хтой как не бывáло. Тóлько пар идёт. Кругóм бушу́ют вéтры, нóсится клóчьями тумáн, мóре кипи́т и варёные ры́бки плáвают. Не вы́держал раскалённый грани́т бы́строго охлаждéния, трéснул и разлетéлся. Лом, бедня́га, ви́димо, поги́б в катастрóфе, и су́дно поги́бло. Слóвом, конéц мечтáм. А Фукс — тот вы́крутился. Смотрю́, вцепи́лся в каку́ю-то дóску и кру́жится на ней в водоворóте.
Ну, тут, знáете, и я — раз-раз сaжёнками! — подплы́л к подходя́щей дощéчке, улёгся и жду. Потóм мóре нéсколько ути́хло и вéтер спал. Мы с Фу́ксом сбли́зились друг с дрýгом и отдали́сь на вóлю стихи́и. Плывём ря́дышком по вóле волн в неизвéстном направле́нии, перекликáемся:
— Хау ду-ю-ду, Фукс? Как у вас?
— Олл райт, Христофóр Бонифáтьевич! Всё в поря́дке!
В поря́дке-то в поря́дке, но всё-таки, доложу́ вам, печáльное э́то бы́ло плáвание. Хóлодно, гóлодно и тревóжно. Во-пéрвых, неизвéстно, кудá вы́несет, да и вы́несет ли кудá? А во-вторы́х, тут и акýлы мóгут быть… Да. Ну, плывём так в прáздности и в уны́нии. День плывём, два плывём… Потóм я со счёту сби́лся. Календаря́ с собóй не́ было...
И вот однáжды в я́сную ночь Фукс спал, а я, удручённый бессóнницей, реши́л произвести́ наблюдéния. Конéчно, без прибóров, без табли́ц стéпень тóчности такóго определéния весьма́ относи́тельна, но однó мне удалóсь установи́ть безусло́вно: как раз в э́ту ночь мы пересекли́ ли́нию дат. Вы, навéрное, слыхáли, молóдой человéк, что мóре в э́том мéсте ничегó осóбенного не представля́ет и сáмую ли́нию мóжно уви́деть тóлько на кáрте.
И вот у́тром я бужу́ Фу́кса и пóсле взаи́мных привéтствий говорю́ ему́:
— Вы имéйте в виду́, Фукс, что у нас сегóдня — зáвтра.
Он на меня́ глазá вы́таращил. Не соглаша́ется.
— Что вы, — говори́т, — Христофóр Бонифáтьевич! В чём, в чём, а в арифмéтике вы меня́ не собьёте.
Ну, я попыта́лся объясни́ть ему́.
— Ви́дите ли, — говорю́, — арифмéтика тут ни при чём. В плáвании слéдует руково́дствоваться астронóмией.
— Вот, — кричу́, — Фукс! Смотри́те: что у вас пря́мо над головóй?
— Шля́па.
— Да не шля́па, — говорю́, — Сам вы шля́па! Зени́т у вас над головóй.
— Ничегó у меня́ не звени́т! — кричи́т Фукс.
Слóвом, ви́жу, так ничегó не вы́йдет. Лáдно, ду́маю. Ну, и, чтóбы не возбуждáть бесполéзных спóров, я приказáл совсе́м прекрати́ть счёт дней. Если вы́несет кудá, спасёмся, там нам скажу́т и день и числó, а здесь, в мóре, по существу́, безразли́чно, когдá тобóй аку́ла полáкомится: вчерá и́ли послезáвтра, трéтьего числá и́ли шестóго.
Слóвом, дóлго ли, кóротко ли, как говори́тся, плы́ли мы, плы́ли, и вот однáжды я просыпáюсь, гляжу́ — земля́ на горизóнте. По очертáниям — бýдто Са́ндвичевы острова́. К вéчеру подошли́ побли́же, так и есть: Гавáи.
A une encablure... Hawaï, illustration Vitold Bordzilovsky (Витольд Бордзиловский) Chapitre dans lequel Wrounguel se retrouve sans navire et perd son fidèle second Lom
Abasourdi et aveuglé, je n’ai pas immédiatement repris conscience. Puis sortant du cirage, je m’aperçois que la moitié de l'île ainsi que le « Pitoyable » se sont volatilisés. Partis en fumée. Tout autour, les vents rugissent, le brouillard virevolte, la mer bouillonne comme une soupe où surnagent quelques poissons ébouillantés. Le granit de l’île, chauffé à blanc, n'a pu résister au contact de l’air glacé, il s'est fissuré et a volé en éclats.
Apparemment Lom, le pauvre garçon, n’a pas survécu à la catastrophe ; le « Pitoyable » a disparu ; en un mot, cela signe la fin de mon rêve. Fuchs, par contre, s'en est tiré. Je l’aperçois, accroché à un bout d’épave, qui tournoie au dessus du maelstrom.
Là, imaginez, à la force des bras, je crawle et m’accroche à une planche, j’y grimpe et m’y recroqueville. Enfin la mer se calme un peu et le vent tombe. Fuchs et moi nous nous rapprochons. Soumis à la volonté des éléments, côte à côte, nous dérivons au gré des vagues et des courants, dans une direction inconnue, nous hélant sans cesse l’un l’autre :
- Comment allez-vous, Fuchs ? How do you do ?
- All right, Capitaine Wrounguel ! Tout va bien !
All right, All right, mais quand même, je vous l’assure, notre situation n’a rien d’‘all right’ du tout. Tourmentés par le froid, la faim et l’anxiété, sans savoir où la mer nous mène, voire même si elle nous mène quelque part, sans compter la peur constante de croiser d’éventuels requins…
Ainsi, nous dérivons, désœuvrés et découragés, un jour, puis deux... Puis je perds la notion du temps. Je n’avais pas de calendrier sur moi…
Et voici que par une nuit claire, alors que Fuchs est endormi, je décide, dans mon insomnie, d’observer le ciel. Bien sûr, sans instruments, sans tables¹, le degré de précision est très relatif, mais je pus établir avec certitude que précisément cette nuit-là nous franchissions la ligne de changement de date.
Vous avez probablement entendu dire, jeune homme, que la mer à cet endroit n'a rien de spécial et que la ligne elle-même ne peut être vue que sur les cartes².
Et donc au matin je réveille Fuchs et, après lui avoir souhaité le bonjour, lui annonce : - Gardez bien à l'esprit, Fuchs, qu'aujourd'hui on est demain...
Levant les yeux au ciel, d’un ton réprobateur il me répond : - Que dites-vous-là, Capitaine ?! Pour le reste, je dis pas, mais en arithmétique vous ne m’aurez pas !
Alors, j’essaie de lui expliquer la chose : - Voyez-vous Fuchs, lui dis-je, l’arithmétique n’a rien à voir là dedans. En navigation, il faut se laisser guider par l’astronomie. Fuchs, dites-moi, qu’ y a-t-il juste au-dessus de votre tête ?
- Un chapeau ?... un bonnet ? me répond-il.
- Non, pas un bonnet, dis-je, le benêt c’est vous. Au dessus de votre tête, se trouve le zénith³…
- Zé-nit pige que dalle à c’ que vous racontez, capitaine…, me crie-t-il de son côté.
Bref, je vois que rien n’en sortira. « Laissons tomber, pensé-je », et pour ne pas poursuivre d’inutiles discussions, j’ordonne qu’on cesse le comptage des jours. Si le sort voulait bien nous mener quelque part sains et saufs, alors là-bas on saurait nous dire le jour et la date, mais là où nous nous trouvions, en pleine mer, entourés de requins prêts à se régaler, cela ne faisait pratiquement aucune différence de savoir si on était hier ou après-demain, le trois ou le six du mois...
En définitive, que cela ait duré plus ou moins longtemps, comme on dit, nous avons dérivé, dérivé, et puis un jour, me réveillant je m’exclame : « Terre à l'horizon ! » Et ses contours me font penser à ceux des îles Sandwich4. Le soir, nous approchant : oui, à une encablure, c’était bien Hawaï...
1- En mer, les tables de navigation astronomiques permettent de calculer et déterminer la position d’un navire à l'aide de l'observation des astres et la mesure de leur hauteur dans le ciel.
2- La ligne de changement de date est une ligne imaginaire, située autour du 180e méridien (est et ouest) dans l'océan Pacifique ; son rôle est d'indiquer l'endroit où il est nécessaire de changer de date quand on la traverse.
3- Le zénith (de l’arabe : سمت الرأس ) est le point dans la sphère céleste qui se situe exactement à la verticale au-dessus de la tête d’un observateur.
4- Les îles Sandwich forment un archipel situé dans l'océan Pacifique, composé de 137 îles dont l'île d'Hawaï. Il fut baptisé ainsi en l'honneur du comte britannique Sandwich lors de leur découverte par le navigateur James Cook en 1778. -
Le poisson-baleine
Intermède musical...
Рыба-ки́т - Le poisson-baleine
(1976)
Слова и музыка: Юлий Ким
Paroles et musique de Youli Kim
Исполнитель: Алексей Черемнов
Interprété par Alexeï TeremnovНа далёком се́вере
Бро́дит рыба-ки́т, кит, кит, кит.
А за ней на се́йнере
Хо́дят рыбаки́.Припе́в:
Нет кита́, ну нет кита́,
Ну нет кита́, не ви́дно,
Вот беда́, ну вот беда́,
Ну до чего́ ж оби́дно!Как-то но́чкой чёрною
Вы́шел капита́н, тан, тан, тан.
И в тру́бу подзо́рную
И́щет он кита́:(Припе́в)
Как-то ю́нга Ду́дочкин
Бро́сил в мо́ре лот, лот, лот, лот.
И на э́ту у́дочку
Клю́нул кашало́т.Припе́в 2:
Вот и кит - но что за вид:
Ну то́лько рёбра ви́дно,
Фу, како́й - худо́й тако́й!
Да до чего́ ж оби́дно!..На далёком се́вере
Бро́дит рыба-ки́т,
А за ней на се́йнере
Хо́дят рыбаки́.(Припе́в)
Dans l'extrême nord boréal
Rode le poisson-baleine leine-leine-leine.
Et derrière lui, sur le chalutier,
Les marins-pêcheurs s’activent.Refrain:
Pas de baleine, eh bien ! pas de baleine,
Aucune baleine à la ronde !
C’est bien la peine, eh bien, c’est le problème,
Quelle infamie et quelle honte !Et voilà que dans la nuit noire
Surgit le capitaine taine-taine-taine
Et de sa longue-vue
Il cherche la baleine :(Refrain)
Un beau jour, Duduche, le p’tit mousse,
Jette à la mer une sonde sonde-sonde
Et au bout de ce hameçon
Pite le cachalot.Refrain 2 :
Voici une baleine – mais de quelle espèce !
On en voit seulement dépasser ses arêtes,
Pfouh ! comme elle est maigre !
Quelle infamie et quelle honte !Dans l'extrême nord boréal
Rode le poisson-baleine,
Et derrière lui, sur le chalutier,
Les marins-pêcheurs s’activent.(Refrain)
Voir et écouter la version originale chantée par son auteur, Youli Kim (Юлий Ким).
La chanson apparaît dans le film musical réalisé en 1967 par Vitali Aksionov (Виталий Аксёнов) : ‘Sept notes en silence’ (Семь нот в тишине)… voir sur Youtube.
-
A. Nekrassov – Le capitaine Wrounguel Chapitre 10c
Sur l'îlot, Illustration Radna Sakhaltouev (Радна Сахалтуев) Les aventures du capitaine Wrounguel
Приключе́ния капита́на Вру́нгеля
Chapitre X - Cétacés et pingouins
Episode trois - Тре́тий эпизо́д
...А положе́ние, на́до вам сказа́ть, отврати́тельное: я́хта лежи́т на са́мом краю́ утёса, ма́чта торчи́т над мо́рем, уны́лый прибо́й пле́щет у подно́жия скалы́.
Ну, мы снаряди́лись и пошли́ обсле́довать наш острово́к. Ходи́ли, ходи́ли — ничего́ хоро́шего не нашли́. Всю́ду хо́лодно, неую́тно, одни́ ска́лы круго́м.
Еди́нственно с чем хоро́шо, так э́то с то́пливом.
Уж не зна́ю отку́да, то́лько нанесло́ на э́тот острово́к обло́мков поги́бших корабле́й.
А с друго́й стороны́, нам и то́пливо ни к чему́. Запа́сы у нас на исхо́де, круго́м ни фло́ры, ни фа́уны, а камня́ми, ско́лько их ни вари́, всё равно́ сы́т не бу́дешь.
«Аппети́т, говоря́т, прихо́дит во вре́мя еды́». Возмо́жно. Но у меня́ в э́том отноше́нии не́сколько необы́чный органи́зм. Когда́ го́лоден, то́лько тогда́ и ощуща́ю прису́тствие аппети́та.
В це́лях борьбы́ с э́той ненорма́льностью я подтяну́л куша́к поту́же, терплю́. Лом и Фукс то́же на го́лод жа́луются. Попро́бовали ры́бу лови́ть — не клюёт.
Лом вспо́мнил, что в старину́ в таки́х слу́чаях борщ из подмёток вари́ли, доста́л штормовы́е сапоги́, два дня вари́л — никако́го результа́та. Да и поня́тно, зна́ете: в былы́е-то времена́ сапоги́ из воло́вьей ко́жи де́лали, а у нас вся штормова́я оде́жда из синтети́ческого каучу́ка. Коне́чно, в дождь, в сыру́ю пого́ду оно́ удо́бнее — не промока́ет, а что каса́ется кулина́рных ка́честв тако́й о́буви, пря́мо ну́жно сказа́ть: ни вку́са у неё, ни пита́тельности.
При́зрак голо́дной сме́рти встаёт перед на́ми. По ноча́м пресле́дуют кошма́ры…
И вот одна́жды смотрю́ — подхо́дит к на́шему островку́ льди́на. А на льди́не пингви́ны. Вы́строились в одну́ шере́нгу, как на смотру́, кла́няются.
Я то́же поклони́лся. А сам ду́маю: как бы с ва́ми, господа́ пингви́ны, познако́миться побли́же? И упусти́ть жа́лко: пти́чки жи́рные, упи́танные, так и про́сятся на жарко́е.
Вста́ли мы на краю́ утёса и смо́трим на них с вожделе́нием. Льди́на э́та уткну́лась в наш о́стров. Пингви́ны загалде́ли, то́пают нога́ми, ма́шут кры́льями, бро́дят по ска́лам, круго́м пти́чий го́мон, суета́…, то́же смотря́т на нас. Шу́мно, ве́село…
Лом оживи́лся, подвяза́л фа́ртук, собра́лся стря́пать. Пото́м ста́ли помога́ть Ло́му, натаска́ли дров целу́ю го́ру. Он отобра́л что посу́ше, развёл костёр. Ну, доложу́ вам, и костёр! Дым столбо́м, как из вулка́на. Пе́рвого пингви́на зажа́рили на ве́ртеле, и мы тут же, сто́я, отве́дали, замори́ли червячка́.
Тут на верши́не о́строва был небольшо́й ледничо́к, так он от жары́ раста́ял, понима́ете, разогре́лся, получи́лось э́такое кипя́щее о́зеро. Ну, я реши́л воспо́льзоваться и устро́ить ба́ньку. Сперва́ постира́ли, разве́сили оде́жду для просу́шки, а са́ми сиди́м па́римся. И тут я недосмотре́л. Не сле́довало бы осо́бенно увлека́ться. Анта́рктика как-ника́к, ну́жно бы уче́сть э́то, а я пренебрёг, сам ещё дрови́шек подки́нул. Я люблю́, зна́ете, ба́ньку погоряче́е. Тут вско́ре и результа́т после́довал.
Ска́лы горя́чие, не сту́пишь. Жар пошёл кве́рху, гуди́т, как в трубе́. Вдруг как гря́нет!
Le bain chaud sur l'ïlot, illustration d'après le dessin animé La situation est, je dois l’avouer, des plus sombres : le « Pitoyable » gît, échoué au bord du récif, son mât dépassant à peine des flots, et dans un lugubre clapotis, les vagues battent le pied de la falaise.
Eh bien, prenant avec nous tout ce que nous pouvons, nous partons explorer notre îlot. Nous marchons et marchons encore, sans rien découvrir. L’île est froide, parsemée de rochers, n’offrant aucun abri. La seule chose de positif c'est que nous trouvons de quoi faire du feu : je ne sais d’où ils viennent, mais de nombreux débris d’épaves jonchent le rivage.
D’un autre côté, à quoi nous servirait ce bois ? Nos réserves s’épuisent, il n’y a alentour ni flore ni faune, et peu importe combien de temps vous cuisez des pierres, celles-ci ne sauront apaiser votre faim.
On dit que l’appétit vient en mangeant. Peut-être. Mais à cet égard, mon organisme n’était pas vraiment habitué à tel régime. Ce n’est que lorsque j’ai faim que je ressens quelque appétit.
Dans le but de résister, je me serre la ceinture et tente de prendre mon mal en patience. Lom et Fuchs se plaignent également de la faim. Nous essayons de pêcher, mais aucun poisson ne pite.
Lom, qui se souvient qu'autrefois, en période de disette, on préparait le bortsch¹ à partir de semelles de chaussures, tente pendant deux jours de faire cuire ses bottes de tempête - sans résultat. Et c’est compréhensible, vous savez : autrefois, les bottes étaient en cuir, mais de nos jours elles sont en caoutchouc synthétique. Bien sûr, celles-ci, imperméables à la pluie, sont plus adéquates, mais pour ce qui est de leurs qualités nutritionnelles et gustatives, il faut le dire franchement : elles n'ont aucun intérêt...
Le spectre de la famine se dressait devant nous. Des cauchemars hantaient nos nuits...
Et puis un jour, venue du pôle sud, j’aperçois une langue de glace flottant à la dérive, et des pingouins juchés dessus. Ils sont tous alignés et inclinent leur jabot comme à la parade.
Je m’incline aussi me murmurant à moi-même : « Comment faire plus intimement connaissance, messieurs les pingouins ? » Il serait dommage de s’en priver : ce sont des volatiles bien gras et dodus qui ne demandent qu'à être rôtis.
Fuchs, Lom et moi nous tenons au bord de la falaise et les regardons avec gourmandise lorsque la plate-forme de glace qui les porte vient s’échouer sur notre île. Les pingouins commencent à s’agiter, à taper du pied, à battre des ailes, sautillant de rocher en rocher. Ce ne sont que piaillements et brouhaha, tout en nous yeutant eux aussi du coin de l’œil. Du charivari, de la gaîté…
Lom retrouve des couleurs, il noue son tablier et se prépare à cuisiner ; et nous de l’aider en apportant une montagne de bois. Puis choisissant le plus sec il allume un feu.
Eh bien, laissez-moi vous dire que pour un feu ce fut un beau feu ! Sa fumée monte jusqu’au ciel, comme celle d’un volcan. Un premier pingouin est rôti à la broche, et, immédiatement, sans même nous asseoir, nous le dégustons en guise d’amuse-gueule.
Il y avait un petit glacier au sommet de l'île qui s’est mis à fondre à cause de la chaleur du feu. Imaginez ! il s'est transformé en une sorte de jacuzzi. Eh bien, je décide d'en profiter et d’en faire notre lavoir. Nous lavons d’abord nos vêtements, les étendons et les mettons à sécher, puis nous prenons nous-mêmes un bon bain de vapeur.
Et là, j’ai manqué de vigilance. Il ne fallait pas si vite s'emballer. Nous étions près de l'Antarctique après tout, j'aurais dû en tenir compte. Au lien de ça, sans m’en préoccuper, j’ajoute moi-même plus de bois dans le foyer. Voyez-vous, j’adore les bains bien chauds !
Et le résultat ne se fait pas attendre...
Les roches, chauffées à blanc, sont si brûlantes qu’on ne peut marcher dessus. La chaleur monte encore, bourdonnant comme à l’intérieur d’une tuyauterie. Soudain, un grand boum ! et tout explose…
1- Le bortsch (борщ) est un plat complet, une soupe, réalisé avec de la betterave, avec ou sans viande, des pommes de terre, des carottes, du chou et des oignons, agrémenté au service d'herbes (aneth surtout) et de crème fraîche. -
A. Nekrassov – Le capitaine Wrounguel Chapitre 10b
Les amiraux en discussion, illustration Vadim Tchélak (Вадим Челак) Les aventures du capitaine Wrounguel
Приключе́ния капита́на Вру́нгеля
Chapitre X - Cétacés et pingouins
Episode deux - Второ́й эпизо́д
А навстре́чу нам под защи́той дальнобо́йных ору́дий ше́ствует ва́жной похо́дкой небольша́я гру́ппа госпо́д, в чина́х, су́дя по мунди́рам, не ни́же адмира́льских.
Я предста́вился. Они́, со свое́й стороны́, объясни́ли, что явля́ются междунаро́дным комите́том по охра́не кито́в от вымира́ния. И тут же на па́лубе учини́ли мне допро́с: кто, отку́да, каки́е це́ли пресле́дует мой похо́д, не встреча́л ли я китообра́зных, а е́сли встреча́л, каки́е ме́ры при́нял для защи́ты их от вымира́ния.
Ну, я рассказа́л свои́ми слова́ми: так, мол, и так, похо́д спорти́вный, кругосве́тный, встре́тил одного́ кашало́та в боле́зненном состоя́нии и оказа́л поси́льную по́мощь, предпи́санную в таки́х слу́чаях медици́ной.
Они́ вы́слушали, пошепта́лись, поста́вили у я́хты конво́й и удали́лись на совеща́ние. И мы сиди́м, ждём, то́же совеща́емся.
— Вы́несут благода́рность. Мо́жет, меда́ль даду́т, — говори́т Лом.
— Что меда́ль! — возража́ет Фукс, — По мне, лу́чше что́-нибудь деньга́ми…
Ну, а я воздержа́лся, промолча́л.
Час так прошёл, два, три. Ску́чно ста́ло. Я отправи́лся туда́, на совеща́ние. Пусти́ли. Я сел в уголо́к и слу́шаю. А у них уже́ пре́ния иду́т. Как раз, зна́ете, взял сло́во представи́тель одно́й восто́чной держа́вы, адмира́л Куса́ки.
— На́ша о́бщая цель, — сказа́л он, — охра́на китообра́зных от вымира́ния. Каки́е же сре́дства есть у нас для достиже́ния э́той благоро́дной це́ли? Вы все прекра́сно зна́ете, господа́, что еди́нственным де́йственным сре́дством явля́ется уничтоже́ние китообра́зных, ибо́ с уничтоже́нием их не́кому бу́дет и вымира́ть. Теперь разберём слу́чай, ста́вший предме́том на́шего обсужде́ния: капита́н Вру́нгель, вопро́с о кото́ром стои́т на пове́стке дня, как он сам признаёт, име́л по́лную возмо́жность уничто́жить встре́ченного им кашало́та. А что сде́лал э́тот жесто́кий челове́к? Он позо́рно отстрани́лся от выполне́ния своего́ высо́кого до́лга и предоста́вил бе́дному живо́тному вымира́ть ско́лько ему́ заблагорассу́дится! Мо́жем ли мы закры́ть глаза́ на тако́е преступле́ние? Мо́жем ли мы пройти́ ми́мо тако́го вопию́щего фа́кта? Нет, господа́, мы не мо́жем. Мы должны́ наказа́ть престу́пника. Мы должны́ отобра́ть его́ су́дно и переда́ть мои́м сооте́чественникам, кото́рые че́стно выполня́ют зада́чи на́шего комите́та…
Тут переби́л его́ представи́тель друго́й держа́вы, за́падной, вот то́лько фами́лию забы́л, — Гра́бентруп, ка́жется.
— Всё пра́вильно, — говори́т он, — наказа́ть ну́жно, но то́лько господи́н адмира́л забы́л са́мое суще́ственное: кашало́т, в отли́чие от про́чих китообра́зных, облада́ет че́репом удлинённого строе́ния. Таки́м о́бразом, оскорби́в кашало́та, э́тот Вру́нгель оскорби́л всю ари́йскую ра́су. Так что же вы ду́маете, господа́, ари́йцы поте́рпят э́то?
Ну, я уж и слу́шать да́льше не стал, ви́жу и так: попа́ли из огня́ да в по́лымя. Улизну́л тихо́нько, пошёл к свои́м, доложи́л о результа́тах разве́дки. И гляжу́ — приуны́л мой экипа́ж. Сидя́т гру́стные, ждут реше́ния у́части.
Це́лый день китолюби́вые адмира́лы спо́рили. Наконе́ц по́здно ве́чером вы́несли резолю́цию. Мы пригото́вились к са́мому ху́дшему и мы́сленно уже́ распроща́лись с «Бедо́й», но опа́сения на́ши оказа́лись не́сколько преждевре́менными. Реше́ние вы́несли неопределённое:
«Для изуче́ния вопро́са созда́ть специ́альную коми́ссию, а я́хту «Беда́» с экипа́жем вре́менно водвори́ть на одно́м из близлежа́щих необита́емых острово́в».
Я, поня́тно, заяви́л проте́ст, да что то́лку. Меня́ и не спроси́ли. Подцепи́ли кра́ном «Беду́», опусти́ли на ска́лы; нас то́же вы́садили, подня́ли фла́ги, погуде́ли и пошли́. Я ви́жу — де́лать не́чего. Прихо́дится подчиня́ться гру́бой си́ле и устра́иваться по-берегово́му, с учётом созда́вшегося положе́ния.
Et voilà que s’avance vers nous, sous la protection d’armes de visée, un petit groupe d’officiers. A leur allure altière et, à en juger par leur uniforme, tous d’un grade au moins égal à celui d’amiral.
Je me présente, et eux, pour leur part, m’expliquent qu'ils sont membres d’un comité international pour la protection des baleines. Là, sur le pont, ils m’interrogent, voulant savoir qui j’étais, d'où je venais, quels étaient les objectifs de mon expédition ; avais-je rencontré des cétacés ? et si oui, qu’avais-je entrepris pour les protéger de l'extinction.
Je leur raconte avec mes propres mots, comme qui dirait que j’effectue un tour du monde à la voile, et qu’ayant croisé un cachalot malade je lui ai prodigué tous les soins possibles, selon les prescriptions édictées en de telles circonstances par le corps médical.
Ils écoutent, chuchotent entre eux, placent le « Pitoyable » sous bonne garde, puis se retirent pour délibérer. Nous n’avons plus qu’à attendre leur verdict, tout en délibérant aussi de notre côté.
— Ils vont sûrement nous exprimer toute leur gratitude, dit Lom. Peut-être qu’ils vont même nous donner une médaille...
- Une médaille ! objecte Fuchs. Quant à moi, je préférerais quelque chose de plus sonnant et trébuchant !...
Pour ma part, je garde le silence.
Une heure passe ainsi, puis deux, puis trois. Ça devient long. Je demande à me joindre à leur conciliabule et on me laisse entrer. Je m’assois dans un coin et j’écoute. Ils sont en plein débat. A ce moment, le représentant d’une puissance orientale, l’amiral Kézako, prend la parole :
- Notre objectif commun, déclare-t-il, est de protéger les cétacés de la mort. Et de quoi disposons-nous pour atteindre ce noble objectif ? Vous le savez tous très bien, messieurs : le seul moyen efficace est leur annihilation, car, ainsi, plus aucune baleine ne mourra plus jamais.
...Examinons maintenant le cas qui s’offre à nous : celui du capitaine Wrounguel. La question est de savoir si, comme il le reconnaît lui-même, il avait toutes les chances de liquider le cachalot qu'il a croisé. Et qu'a donc fait cet homme cruel ? Il s'est honteusement détourné de son noble devoir et a laissé au pauvre animal le loisir de mourir quand bon lui semble ! Pouvons-nous fermer les yeux face à un tel crime ? Pouvons-nous ignorer un forfait aussi flagrant ? Non, messieurs, nous ne le pouvons pas. Nous devons punir ce criminel, confisquer son navire et le remettre à mes compatriotes afin que soient accomplis avec droiture les objectifs que s’est fixés notre comité...
Ici, il est interrompu par un représentant d'une autre grande puissance, occidentale celle-ci. Un bonhomme dont j'ai oublié le nom - Grabentrup¹, ou quelque chose comme ça.
- Tout ce que vient de dire Herr Amiral est parfaitement exact, dit-il, un juste châtiment s’impose. Mais Herr Amiral a omis le plus important : le cachalot, contrairement aux autres cétacés, est un animal dolichocéphale². Ainsi, en offensant le cachalot, ce Wrounguel a bafoué toute la race aryenne. Alors, messieurs, qu'en pensez-vous, les Aryens vont-ils tolérer cela ?
Bon, j’en avais assez entendu. Je vois qu’on est tombé de Charybde en Scylla. Je quitte la salle discrètement et rejoins mes compagnons à qui je rapporte la conversation. Les pauvres sont découragés, imaginant le triste sort qu’on nous réserve.
Ces amiraux fervents amoureux des baleines débattent toute la sainte journée. Finalement, tard dans la soirée, ils adoptent une résolution. Nous nous préparons au pire et mentalement faisons nos adieux au « Pitoyable », mais nos craintes s’avèrent quelque peu exagérées. Leur décision laissait planer un doute :
« Afin d’approfondir la question, nous instaurons la création d’une commission spéciale et décidons que, temporairement, le voilier dénommé « Pitoyable » et son équipage seront transférés sur l’une des îles inhabitées de la zone. »
Bien sûr, j'ai protesté, mais à quoi bon ? Mon avis n’intéressait personne.
Sur le rivage d’une île rocheuse, le « Pitoyable » fut descendu à l’aide d’un treuil. On nous débarqua aussi. Et, après avoir hissé étendards et drapeaux et actionné sa sirène, leur vaisseau disparut à l’horizon. Nous n’y pouvions rien : seulement nous soumettre à cette force aveugle et, vaille que vaille, tenter de survivre sur cette île inhospitalière.
1- Si l’amiral japonais qui dans le texte russe se nomme ‘Koussaki’ évoque le fait de mordre (koussat’ – кусать), celui de l’amiral allemand ‘Grabentrup’ semble rapprocher, en russe, les mots ‘tombe et cadavre’ (гроб-труп) !
2- Dolichocéphale : qui a le crâne allongé, ce terme s’oppose à celui de ‘brachycéphale’, au crâne étroit et ovoïde. Les ‘Aryens’ – ou Caucasien – se caractériseraient par un crâne allongé. Un trait anthropométrique développé par les théories racistes aujourd’hui rejetée et repris, à l’époque, en particulier par l’idéologie nazie. -
A. Nekrassov – Le capitaine Wrounguel Chapitre 10a
'Le Pitoyable' face à l'énorme cachalot, illustration Vadim Tchélak (Вадим Челак) Andreï Nekrassov - Андрей Некрасов
Les aventures du capitaine Wrounguel
Приключе́ния капита́на Вру́нгеля
Chapitre X - Cétacés et pingouins
Premier épisode - Пе́рвый эпизо́д
Глава́ X, в кото́рой чита́тель знако́мится с адмира́лом Куса́ки, а экипа́ж «Беды́» — с му́ками го́лода
Сно́ва се́рые облака́, тума́ны, сно́ва шу́бы пришло́сь наде́ть…
И вот одна́жды в моро́зную пого́ду мы идём не спеша́. Вдруг как у́хнет! Взрыв не взрыв, гром не гром — не поймёшь.
Подожда́ли, прислу́шались — тишина́, пото́м сно́ва: баба́х! И опя́ть тишина́.
Я заинтересова́лся, заме́тил направле́ние и повёл «Беду́» навстре́чу зага́дочному явле́нию.
И вот ви́дим: на горизо́нте — подо́бие плаву́чей горы́. Подхо́дим. Нет, не гора́, про́сто о́блако тума́на. Вдруг из середи́ны его́ вздыма́ется столб воды́, фонтáном па́дает в мо́ре, при э́том глухо́й раска́т сно́ва разно́сится по океа́ну и сотряса́ет «Беду́» от ки́ля до кло́тика.
Страшнова́то ста́ло, но любопы́тство и стремле́ние обогати́ть нау́ку разга́дкой непоня́тного явле́ния победи́ли во мне чу́вство осторо́жности. Я встал в руль и ввёл су́дно в тума́н. Иду́, смотрю́ — сосу́льки с борто́в начина́ют па́дать, да и так заме́тно значи́тельное потепле́ние.
Су́нул ру́ку за́ борт — вода́ то́лько что не кипи́т. А перед но́сом в тума́не вырисо́вывается не́что огро́мное, вро́де сундука́, и вдруг э́тот сунду́к — апчхи́!
Ну, тогда́ я всё по́нял: кашало́т, понима́ете, зашёл из Ти́хого океа́на, простуди́лся во льдах Ю́жного по́люса, подхвати́л грипп, лежи́т тут и чиха́ет. А раз так, неудиви́тельно и нагрева́ние воды́: заболева́ния просту́дного хара́ктера обычно́ сопровожда́ются повы́шенной температу́рой.
Мо́жно бы загарпу́нить э́того кашало́та, но неудо́бно по́льзоваться боле́зненным состоя́нием живо́тного. Не в мои́х э́то при́нципах. Напро́тив, я взял на лопа́ту хоро́шую по́рцию аспири́на, наце́лился и то́лько хоте́л су́нуть ему́ в пасть, вдруг, кашало́т вздо́хнул, за́мер на секу́нду, зажму́рил глаза́ — и вдруг опять как чихнёт, да пря́мо на нас.
Ну уж чихну́л так чихну́л! Я́хта взвила́сь под са́мые облака́, пото́м пошла́ на сниже́ние, перешла́ в што́пор, и вдруг… хлоп!
От уда́ра я потеря́л созна́ние, а когда́ очну́лся, смотрю́ — «Беда́» лежи́т на боку́, на па́лубе огро́много корабля́. Фукс запу́тался в снастя́х. Лом — тот и во́все вы́валился от толчка́ и сиди́т тут же ря́дом, в не́сколько неудо́бной по́зе.
Chapitre dans lequel le lecteur fait connaissance avec l'amiral Kézako et l'équipage du « Pitoyable » avec les affres de la faim
De nouveau les mêmes nuages gris, le même brouillard, encore une fois nous devons ressortir nos gros manteaux...
Et puis un jour, par temps glacial, alors que nous avançions lentement, soudain, un grand fracas. Etait-ce une explosion ? un coup de tonnerre ? on ne pouvait le dire.
On attend, on écoute... Le silence, puis à nouveau le même fracas, suivi d’un silence.
Intrigué, j’en détermine l’origine et je détourne le « Pitoyable » en direction de cet étrange phénomène.
Et puis, à l’horizon, apparaît une sorte de montagne flottant sur la mer. Arrivés sur place nous constatons que ce n’est pas une montagne, juste un banc de brume. Soudain, en son centre, une colonne d'eau s'élève et retombe comme une fontaine. Au même moment, le même grondement sourd se fait à nouveau entendre qui traverse tout l'océan et secoue le « Pitoyable » de la quille au mât.
J'ai quelque appréhension mais la curiosité et le désir d'enrichir la science en étudiant cet étrange phénomène l’emportent sur ma naturelle prudence. A la barre, je dirige le navire dans le brouillard. J’avance, attentif : les langues de glace sur les vergues commencent à fondre et je ressens une chaleur bien perceptible. Je passe la main par dessus le bordage, l’eau est presque bouillante. Quand, devant notre nez, dans la brume, quelque chose d'énorme se dresse, gros comme un immeuble, et soudain cet immeuble... - atchoum !
Et là, je comprends tout : un cachalot. Un cachalot de l'océan Pacifique qui avait dû avoir attrapé froid dans les eaux glaciales du pôle Sud - la grippe peut-être - et qui éternuait. Et si tel était le cas, il n’était pas surprenant que la température autour de lui eût grimpé : les refroidissements s’accompagnent généralement de fièvre.
Il m’aurait été possible d’harponner l’animal, mais cela me gênait de profiter de son état souffreteux. Ce n'est pas dans mes principes. Au contraire, je décide de disposer une bonne dose d'aspirine sur une pelle, je vise et suis sur le point de la lui enfoncer dans la gueule, quand soudain, le cachalot soupire, se fige une seconde, ferme les yeux et d’un coup - atchoum ! – éternue à nouveau, droit sur nous.
Eh bien, pour un éternuement, ce fut un bel éternuement ! Le « Pitoyable » s’envole jusqu'aux nuages, puis, redescendant, commence à partir en vrille, et soudain... Patatras !
Le choc me fait perdre conscience et quand je reviens à moi, je vois que le « Pitoyable » est couché sur le flanc, reposant sur le pont d'un gigantesque vaisseau, Fuchs empêtré dans le gréement, Lom cul par dessus tête, non loin.
