-
IIya Varchavsky – Les fourberies de Cupidon (08)
Проде́лки Аму́ра - Les fourberies de Cupidon
Восьмо́й эпизо́д - Episode huit
Le nouvel employé de l'agence Жди́те! Ждать все́гда неприя́тно, а в тако́м де́ле осо́бенно, е́сли к тому́ же приня́ть во внима́ние, что до́ма у тебя́ всё вверх дном.
Варва́ра Степа́новна устро́илась рабо́тать, и Филимо́н Оре́стович це́лые дни без то́лку слоня́лся оди́н в своём заку́те. Пита́лся он в столо́вой, отчего́́ всё ча́ще поба́ливала пе́чень. Кро́ме того́, почему́-то ста́ло не хвата́ть де́нег. Ра́ньше така́я пробле́ма не возника́ла. Они́ вполне́ сно́сно жили́ на пе́нсии, да́же что-то удава́лось отложи́ть на ле́тний о́тдых. Тепе́рь же, когда́ в его́ рука́х была́ бо́льшая часть их пре́жнего бюдже́та, он постоя́нно испы́тывал нужду́ в деньга́х. Еди́нственное, что его́ подба́дривало, — э́то наде́жда, что всё ула́дится с жени́тьбой. Он перее́дет к жене́, и заживу́т они́ в поко́е, согла́сии и доста́тке.
Ме́жду тем время́ шло, а обе́щанного извеще́ния не́ было.
Филимо́н Оре́стович неско́лько раз ходи́л справля́ться по э́тому по́воду, но безрезульта́тно. Тепе́рь вме́сто было́й краса́вицы, устро́ившей, ви́димо, свою́ судьбу́ без вмеша́тельства электро́нной те́хники, там сиде́л грубова́тый ю́ноша в очка́х. В дово́льно ре́зкой фо́рме он попроси́л Филимо́на Оре́стовича не шля́ться сюда́ ка́ждую неде́лю, не меша́ть людя́м рабо́тать, а споко́йно ожида́ть до́ма, поско́льку тща́тельный подбо́р супру́ги в интере́сах самого́ же Филимо́на Оре́стовича. Раз нет извеще́ния, зна́чит не появи́лась досто́йная кандида́тка. Всё де́ло в том, что ещё ма́ло наро́да обраща́ется за по́мощью.
Attendre ! Devoir attendre...
Patienter est toujours quelque chose d’assez désagréable, et surtout en pareil cas, quand, en plus, vous vous apercevez que chez vous tout va sens dessus-dessous.
Varvara Stépanovna de son côté avait trouvé un emploi alors que Philémon Orestovitch passait ses journées entières désœuvré, seul, dans son réduit. Il prenait ses repas au self-service du coin, ce qui ne faisait qu’aggraver l’état de son foie. De plus, sans savoir le pourquoi du comment, il se trouvait toujours à court d'argent.
Auparavant, cette question ne se posait pas. Varvara et lui vivaient assez bien de leur retraite. Ils réussissaient même à économiser un peu pour les vacances d'été. A présent, alors que lui revenait la plus grande part de leur ancien budget, il manquait constamment d'argent. La seule chose qui le réconfortait était l'espoir qu’une fois remarié tout rentrerait dans l’ordre. Il emménagerait chez sa nouvelle compagne et, ensemble, ils vivraient dans la paix, l'harmonie et la prospérité.
Le temps passait, passait, et le courrier tant espéré n’arrivait pas.
Plusieurs fois Philémon alla s'enquérir au bureau de l’Agence, mais en vain. A présent, là, au lieu de l'ancienne beauté - qui, apparemment, avait su se concilier les faveurs du destin sans l'intervention d’aucune machine électronique -, à sa place donc était assis un jeune homme renfrogné avec de grosses lunettes.
Un jour, de manière assez peu courtoise, il demanda à Philémon de cesser de venir traîner là toutes les semaines, de ne pas déranger les gens continuellement dans leur travail, et de bien vouloir patienter tranquillement chez lui, lui précisant que la sélection rigoureuse de la compagne adéquate prenait du temps et que cela était dans l'intérêt même de Philémon. S'il n’avait pas encore reçu de notification c’est qu’alors la Machine n’avait retenu aucune candidate digne de lui. « Le fait est aussi que peu de gens ont encore recours à nos services... », ajouta-t-il.
-
IIya Varchavsky – Les fourberies de Cupidon (07)
"...Patientez, on vous adressera un courrier..." Проде́лки Аму́ра - Les fourberies de Cupidon
Седьмо́й эпизо́д - Episode sept
Заполне́ние анке́ты оказа́лось де́лом кропотли́вым и неприя́тным. Ушло́ три дня на то, что́бы отве́тить на все 100 вопро́сов. Мно́гие из них каза́лись Филимо́ну Оре́стовичу про́сто беста́ктными. Они́ извлека́ли на всео́бщее рассмотре́ние подро́бности насчёт потаённых жела́ний, скло́нностей и привы́чек, кото́рые обы́чно составля́ют инти́мную сфе́ру ка́ждого челове́ка.
Ста́вили в тупи́к и таки́е вопро́сы: «Как вы оце́ниваете свою́ привлека́тельность для лиц противополо́жного по́ла: си́льная, сре́дняя, сла́бая? Ну́жное подчеркну́ть».
Понача́лу Филимо́н Оре́стович нево́льно преувели́чивал свои́ досто́инства, но пото́м реши́л, что э́то ни к чему́. Пусть принима́ют его́ таки́м, как есть.
Бо́льше всего́ смуща́ло отсу́тствие вопро́сов, на основа́нии кото́рых маши́на могла́ бы суди́ть о его́ идеа́ле. Все они́ почему́-то относи́лись к нему́ самому́. То́лько после́дний пункт вопроша́л: «Что вы бо́льше всего́ це́ните в партнёре по бра́ку: красоту́, ум, тала́нт, доброту́, темпера́мент? Ну́жное подчеркну́ть».
Пропоте́в над отве́том бо́льше ча́са, Филимо́н Оре́стович дипломати́чно написа́л: «Же́нщину в по́лном смы́сле э́того сло́ва». Да, пожа́луй, и́менно тако́й была́ герои́ня в том фи́льме, с кото́рого всё и начало́сь. Проо́браз совреме́нной Е́вы.
Наконе́ц труд был зако́нчен, и Филимо́н Оре́стович вновь отпра́вился в Бюро́ консульта́ций.
Сдав анке́ту и получи́в квита́нцию в том, что все хло́поты Купидо́на опла́чены ава́нсом, он поинтересова́лся, до́лго ли придётся ждать.
Де́вушка пожа́ла плеча́ми.
— Тру́дно сказат́ь. Э́то зави́сит от коли́чества зака́зов. У нас всё наоборо́т, — она улыбну́лась, — чем бо́льше зака́зов, тем скоре́е. Жди́те, вас известя́т.
Répondre au questionnaire s’avéra pour notre héros une tâche tout aussi laborieuse que désagréable. Cela lui prit trois jours pour venir à bout de ses cent questions. Beaucoup d'entre elles lui parurent tout simplement manquer de tact. Il lui fallait rendre public toute une série de détails sur ses désirs cachés, ses inclinations et certaines petites habitudes qui, généralement, relèvent de la vie intime de chacun.
Il fut également déconcerté par certaines formulations : « Comment évaluez-vous votre attrait pour les personnes du sexe opposé : fort, moyen, faible ? (Cochez la bonne case) »
Au début, Philémon, involontairement sans doute, exagéra ses qualités, mais ensuite il se convainquit que cela ne servait à rien. Qu’on devrait l’accepter tel qu'il était.
Le plus embarrassant pour lui était l’absence de questions sur la base desquelles la machine pourrait évaluer en quoi consistait son idéal féminin. Pour il ne savait quelle raison, toutes les questions portaient sur lui. Seule la dernière lui demandait : « Qu'appréciez -vous le plus chez un/une partenaire : sa beauté, son intelligence, son talent, sa gentillesse, son tempérament ? autre . (Cochez la bonne case) »
Après avoir sué et hésité sur la réponse pendant plus d'une heure, Philémon ajouta, avec diplomatie, le commentaire suivant : "Une femme au sens plein du terme."
Oui, peut-être que c’était l'héroïne du film de la veille qui avait tout déclenché, lui étant apparue tel le prototype de l'Eve moderne…
Enfin, le labeur achevé, Philémon s’en retourna au bureau de l’Agence.
Après avoir déposé le questionnaire et reçu quittance certifiant que tous les efforts qu’allait entreprendre l’Agence ‘Cupidon’ avaient été payés par avance, Philémon s’enquit de savoir combien de temps il lui faudrait attendre.
L’employée haussa les épaules.
- C’est difficile à dire. Cela dépend du nombre de demandes. Contrairement aux commerces classiques, chez nous, dit-elle avec un sourire, plus il y a de demandes, plus tôt on est servi ! Patientez, on vous adressera un courrier.
-
IIya Varchavsky – Les fourberies de Cupidon (06)
L'Agence Cupidon Проде́лки Аму́ра - Les fourberies de Cupidon
Seconde partie : Les algorithmes de l’amour
Шесто́й эпизо́д - Episode six
Вот таки́м о́бразом в результа́те кова́рного хитроспле́тения случа́йных обстоя́тельств тща́тельно вы́бритый Филимо́н Оре́стович, в бле́ске нейло́новой руба́шки, укра́шенной лу́чшим из га́лстуков, оказа́лся на поро́ге Бюро́ консульта́ций Электро́нно-вычисли́тельного це́нтра.
Вопреки́ его́ предположе́ниям э́то учережде́ние ма́ло походи́ло на Дворе́ц бракосочета́ний. Там не́ было ни мра́морных коло́нн, ни лепны́х карни́зов, ни оксиди́рованных под зо́лото свети́льников, ни синтети́ческого ковра́, на кото́рый разреша́ется ступа́ть то́лько новобра́чным, ни буфе́та с шампа́нским и рели́ктовыми шокола́дными конфе́тами. Помеща́лось оно́ в пе́рвом этаже́ то́чечного до́ма, ря́дом с пу́нктом приёма белья́ в сти́рку.
Филимо́н Оре́стович с волне́нием распахну́л дверь и сра́зу оказа́лся пе́ред столо́м, за кото́рым ю́ная краса́вица в вельве́товой брю́чной паре́ изуча́ла то́лстый потрёпанный фолиа́нт. На появле́ние Филимо́на Оре́стовича она́ ника́к не реаги́ровала.
Он ка́шлянул, но и э́то не произвело́ на служи́тельницу Гимене́я никако́го впечатле́ния. Тут он подошёл бли́же. Де́вушка переверну́ла страни́цу. При э́том Филимо́н Оре́стович, скоси́в глаза́, смог прочита́ть: «Физиоло́гия бра́ка». Ви́димо, рабо́та Бюро́ была́ постро́ена действи́тельно на соли́дной нау́чной ба́зе.
— Прости́́те… — сказа́л он.
Де́вушка с неудово́льствием оторва́лась от цветно́го рису́нка на вкладно́м листе́ и подняла́ на Филимо́на Оре́стовича глаза́ цве́та полиро́ванного ага́та. Поражённый eё красото́й, он бы́ло поду́мал, что при нали́чии таки́х служа́щих вряд ли есть необходи́мость загружа́ть электро́нные маши́ны. Одна́ко здра́вый смысл подсказа́л ему́ тут же, что едва́ ли брак со столь соли́дной ра́зницей в во́зрасте мо́жет быть действи́тельно счастли́вым.
— Слу́шаю, — сказа́ла она́.
Филимо́н Оре́стович смути́лся.
— Вот я… — пробормота́л он, запина́ясь, — пришёл… в о́бщем… ищу́ жену́.
— Кому́? — спроси́ла де́вушка.
— Как кому́? — опе́шил он. — Себе́, коне́чно! И́ли вы счита́ете меня́ сли́шком ста́рым? — добави́л он, осмеле́в.
Она́ огляде́ла его́ с головы́ до ног.
— Отчего́ же? Быва́ет. — В eё го́лосе сквози́ло оби́дное равноду́шие, неприя́тно кольну́вшее Филимо́на Оре́стовича. Нет, безусло́вно, така́я девчо́нка в жёны не годи́тся. Же́нщина должна́ созре́ть для бра́ка.
Де́вушка вы́нула из я́щика квитанцио́нную кни́жку.
— Сто́имость консульта́ции с одно́й рекоменда́цией — два́дцать пять рубле́й. За ка́ждую после́дующую рекоменда́цию — пять рубле́й. Плати́ть бу́дете? — вы́палила она́ профессиона́льной скорогово́ркой.
Подо́бный расхо́д ника́к не предусма́тривался Филимо́ном Оре́стовичем. Одна́ко в то́не, каки́м за́дан был вопро́с, чу́вствовалось сто́лько пренебрежи́тельного сомне́ния в серьёзности наме́рений клие́нта, что Филимо́н Оре́стович вздохну́л и вы́нул бума́жник. По́сле вчера́шних похожде́ний в нём оказа́лось всего́ де́сять рубле́й.
— Вот, — сказа́л он, красне́я, как ю́ноша. — Остальны́е, е́сли мо́жно, я занесу́ за́втра.
— Нельзя́, — она́ подтолкну́ла перламу́тровым но́гтем десятирублёвку обра́тно. — За́втра и запла́тите. А пока́ возьми́те анке́ту.
— Спаси́бо! — Филимо́н Оре́стович взял па́чку листко́в и, не зна́я, куда́ дева́ть глаза́, поверну́лся к две́ри. — Всего́ хоро́шего!
— До свида́нья! — насме́шливо отве́тила де́вушка, вновь погружа́ясь в изуче́ние та́инств бра́ка.
C’est ainsi qu’à la suite d'un complexe et insidieux concours de circonstances purement aléatoires, Philémon Orestovitch, rasé de près, et arborant sur une chemise nylon éclatante de blancheur la plus belle de ses cravates, se retrouva, par un beau matin, devant la porte de l’Agence Cybernétique Matrimoniale.
Contrairement à ses hypothèses, l’établissement ressemblait fort peu à un idyllique palais nuptial¹. Il n'y avait là aucune colonne de marbre, aucune corniche en stuc ni le moindre lustre aux ors cramoisis ; pas de tapis synthétique sur lequel seuls les jeunes mariés sont autorisés à convoler, pas de buffet ni de coupes de champagne, nul chocolat un peu rassis. Le centre se trouvait au rez-de-chaussée d'une tour à l’angle d’une blanchisserie.
C’est pourtant avec enthousiasme que notre héros poussa la porte et… se retrouva, dans son emportement, immédiatement arrêté par le recoin d’un bureau derrière lequel siégeait une ravissante demoiselle vêtue d’un ensemble en velours côtelé. Plongée dans la lecture d’un ouvrage épais aux pages usées, elle ne manifesta aucune réaction face à cette soudaine intrusion.
Philémon toussota, sans que cela ne provoquât non plus quelque effet sur la servante d'Hymenée². Philémon tenta un pas. La jeune femme tourna une nouvelle page. Notre héros n’eut que le temps d’en apercevoir l’intitulé : "La physiologie du mariage". A l’évidence, le travail au sein de l’Agence reposait sur de solides bases scientifiques.
- Excusez-moi…, dit-il.
Avec un déplaisir certain, la jeune femme détacha son regard de la page vivement illustrée et leva les yeux vers Philémon, des yeux brillants comme des agates. Frappé par leur beauté, Philémon pensa qu'avec de telles employées, il n’était guère nécessaire de s’encombrer de machines électroniques. Cependant, considérant la différence d’âge, son bon sens immédiatement l’incita à se convaincre qu’il était fort improbable qu’un mariage entre cette ravissante beauté et lui s’avérât vraiment heureux.
- Je vous écoute, dit-elle.
Philémon, un peu gêné et bégayant marmonna :
- Je…, je viens... Eh bien voilà : je cherche une femme...
- Pour qui ?
- Comment pour qui ? dit-il interloqué. Pour moi-même, bien entendu ! Ou bien pensez-vous que je sois trop vieux ? ajouta-t-il, d’un ton sec.
Elle le toisa de la tête aux pieds.
- Pourquoi donc ?… C’est possible.
Dans sa voix perçait comme une sorte d’indifférence qui piqua Philémon au vif. « Non, bien sûr, une telle jeunette n’est pas bonne à marier. Une femme doit être mûre pour faire une épouse convenable... »
La jeune fille sortit un facturier de son tiroir.
- Le coût de la prestation, comprenant une mise en contact avec un/une partenaire approprié/e, est de vingt-cinq roubles. Chaque mise en relation supplémentaire vous coûtera cinq roubles. Vous régler tout de suite ? débita-t-elle dans un jargon des plus professionnels.
Philémon Orestovitch n’avait nullement envisagé une telle dépense. Cependant, il y avait dans le ton de cette dernière question tant de doute dédaigneux quant au sérieux des intentions de ce potentiel client que Philémon, en soupirant, sortit son portefeuille. Après ses frasques de la veille, il se rendit compte alors qu’il ne lui restait plus qu’un billet de dix roubles.
- Voilà... dit-il en rougissant comme un jouvenceau, je paierai le reste, si vous le permettez, demain.
- Impossible, dit la jeune femme en repoussant le billet du bout de son ongle nacré. Vous devez régler l’intégralité. En attendant, je vous invite à remplir ce questionnaire. Repassez donc quand vous l’aurez complété...
- Merci ! Philémon Orestovitch prit la pile de feuillets et, le regard hésitant, se tourna vers la porte. Bonne journée à vous !
- Au revoir ! répondit d’un ton légèrement ironique la jeune femme. Et aussitôt elle se replongea dans son étude sur les mystères de l’hymen.
1- En Russie (comme dans l’ancienne URSS), les municipalités disposent d’une annexe (ou de plusieurs dans les grandes villes) spécialement réservée à la célébration des mariages, appelée ‘palais des mariages’ (Дворец бракосочетания). Il peut s’agir parfois de véritables palais ou d'anciennes résidences nobiliaires. (Voir à Saint-Pétersbourg : ‘Le palais des mariages n°1')
2 - Dans les mythologies grecque et romaine, le dieu Hymen ou Hyménée (en grec : Ὑμέναιος), fils de Bacchus (Dionysos) et de Vénus (Aphrodite), présidait au mariage.
Le Palais des mariages n°1 - Saint-Pétersbourg, © Alexeï Vertoletov (Алексей Вертолетов) -
Intermède musical : Le tango printanier
Anna Guerman (Анна Герман), Le tango printanier (Весе́ннее та́нго), 2008
- Intermède musical -
Весе́ннее та́нго - Le tango printanier
(1973)
Слова и музыка: Валерий Миляев
Paroles et musique : Valéry Miliaev
Исполнитель: Анна Герман - Interprète : Anna Guerman
Voici une petite chanson, guillerette, qui, je pense, s’accorde bien à l’humeur de notre héros, Philémon Orestovitch, et à cet automnal printemps qui enflammait son cœur...
Вот идёт по све́ту челове́к-чуда́к,
Сам себе́ тихо́нько улыба́ясь.
Ви́дно, в голове́ како́й-нибу́дь пустя́к,
С се́рдцем ви́дно что-нибу́дь не так...Припе́в:
Прихо́дит вре́мя, с ю́га пти́цы прилета́ют,
Снеговы́е го́ры та́ют, и не до сна!
Прихо́дит вре́мя, лю́ди го́ловы теря́ют,
И э́то вре́мя называ́ется весна́.Ско́лько се́рдце валидо́лом не лечи́ -
Всё равно́ сплошны́е перебо́и.
Ско́лько тут не жа́луйся и не ворчи́,
Не помо́гут лу́чшие врачи́...(Припе́в)
Поезжа́й в Анта́рктику без ли́шних слов.
Там сейча́с как раз в разга́ре о́сень -
На полго́да ты без вся́ких докторо́в
Сно́ва бу́дешь ве́сел и здоро́в!(Припе́в)
Voici que passe un bonhomme excentrique
Se souriant doucement à lui-même.
A l’évidence, il a dans sa tête quelque vétille,
Quelque chose dans son cœur qui le titille.Refrain :
C’est le temps où les oiseaux viennent du sud,
Les congères de neige fondent, le sommeil disparaît.
Voici la saison où les gens perdent la tête.
Et cette saison s’appelle le printemps.Tu peux toujours soigner ton cœur au Validol*
De toute façon ça ne changera rien.
Peu importe que tu te plaignes ou que tu grognes
Les meilleurs médecins n’y pourront rien.(Refrain)
Envole-toi pour l’Antarctique** sans plus attendre.
En ce moment là-bas l'automne bat son plein.
Durant six mois sans médecin
Tu seras à nouveau heureux et en bonne santé.(Refrain)
Le tango printannier * Validol : calmant en vente libre en Russie, aux extraits mentholés. Le Validol n’est pas considéré par l’OMS comme un médicament.
** La version originale parlait ici de s’envoler vers l’Australie. Ce furent ici les censeurs de l'époque qui lui préférèrent l’Antarctique, qui sait ? afin d’éviter trop de vocation au départ...Pour en savoir plus (en russe) : Le tango printanier, histoire d'une chanson.
-
IIya Varchavsky – Les fourberies de Cupidon (05)
Varvara Stepanovna Проде́лки Аму́ра - Les fourberies de Cupidon
Пя́тый эпизо́д - Episode cinq
Как в тумáне броди́л он по го́роду, по́лному собла́знов, проклинáя себя́ за то, что так неразу́мно связáл свою́ жизнь со сварли́вой стáрой жéнщиной.
Всё же, поосты́в немнóго, он реши́л пойти́ домóй, наде́ясь, что все недоразумéния э́того дня ула́дятся сáми собóй.
Увы́! Надéждам его́ не суждено́ бы́ло сбы́ться. Верну́вшись в свою́ кварти́ру, он обнару́жил, что семе́йные отноше́ния пре́рваны весьма́ основа́тельно при по́мощи двух платяны́х шкафо́в и си́тцевой занавéски. В шкафу́, две́рцы кото́рого открывáлись непосре́дственно в но́вую экологи́ческую ни́шу Филимóна Оре́стовича, лежáли его́ ли́чные ве́щи и аккура́тная сто́пка посте́льного белья́, вы́деленная при раздéле иму́щества. Холостя́цким лóжем отны́не дóлжен был ему́ служи́ть у́зкий дивáнчик, испо́льзовавшийся рáньше для приёма госте́й. У окна́ стоя́ли клéтки с пти́цами.
Филимóн Орéстович загляну́л на ку́хню. Его́ бы́вшая жена́ мы́ла там окно́ — ве́рный признáк бушу́ющего в ней негодовáния, хорошо́ извéстный по прéжним ссóрам.
Поразмы́слив, Филимóн Орéстович реши́л вести́ себя́ так, сло́вно ничегó не случи́лось.
— Слу́шай, Ва́ренька, — сказáл он примири́тельным тóном. — Я тут остáвил «Литерату́рку». Ты eё кудá прибрала́?
— Вы́терла стеклó.
— Гм… Ну, допусти́м, — на э́тот раз Филимóн Орéстович был воплоще́нием крóтости и всепрощéния. — А пое́сть у нас не найдётся? Я, знаéшь ли, как-то проголодáлся.
Варвáра Степáновна мóлча указáла на холоди́льник. У Филимóна Орéстовича бы́ло мелькну́ла надéжда, что всё ужé обошлóсь. Не тут-то бы́ло! Он откры́л две́рцы и сра́зу убеди́лся, что принци́п «твоё-моё» восторжествовáл и здесь. В отведённой ему́ полови́не красовáлась почáтая буты́лка вина́ и остáтки сего́дняшнего пи́ршества, тогда́ как вожделённый сейча́с кефи́р находи́лся на вра́жеской территóрии.
— Забира́й свою́ жратву́ и вымета́йся, — сказáла Варвáра Степáновна. — Мне ещё ну́жно тут полы́ мыть.
Оскорблённый в са́мых лу́чших чу́вствах, Филимóн Орéстович отпрáвился к себé, не поу́жинав.
Спал он из рук вон плóхо. От гастрономи́ческих изли́шеств у него́ и в самóм дéле приключи́лся при́ступ пе́чени. Дивáн был жёсткий и неудóбный, простыня́ всё врéмя сползáла. Но бóльше всего́ терзáло уязвлённое самолю́бие. Как э́то его́, отдáвшего лу́чшие гóды жи́зни э́той жéнщине, вы́швырнули, как парши́вого пса. Поду́мешь, ца́ца, медици́нская сестрá на пе́нсии. Не таки́е ещё бе́гают в по́исках мужéй. Красáвицы и молоды́е. Не зря пи́шут, что жéнщин бóльше, чем мужчи́н. Так, постепéнно распаля́ясь от со́бственных мы́слей, к утру́ Филимóн Оре́стович при́нял решéние. К чёрту Варвáру Степа́новну. Сегóдня же он отпра́вится в Вычисли́тельный центр искáть но́вую подру́гу жи́зни.
Comme dans un brouillard, Philémon errait de par les rues, dans cette ville aux milles tentations, se maudissant d'avoir si imprudemment lié sa vie à celle de cette satanée vieille grincheuse.
Pourtant, après s'être un peu dégrisé, il décida qu’il était temps de rentrer, espérant que tous les fâcheux malentendus se fussent d’eux-mêmes dissipés.
Hélas ! Ses espoirs furent vains. De retour à l’appartement, il constata que sa relation conjugale était définitivement obturée par un rideau de coton imprimé et deux armoires. Derrière les portes de celle qui donnait directement sur sa nouvelle niche écologique, Philémon trouva ses effets personnels et une pile bien pliée et repassée de linge de lit que son épouse lui allouait en partage des biens matrimoniaux. Désormais, c’est sur un canapé étroit - qui servait auparavant de divan pour les invités - qu’il lui faudrait dormir en célibataire. Et près de la fenêtre Varvara avait posé les cages à oiseaux.
Philémon jeta un regard vers la cuisine. Son ex-femme y lavait les vitres. C’était là un signe évident de l’indignation qui bouillonnait en elle ; un signe bien reconnaissable, de par leurs précédentes querelles.
Après réflexion, Philémon Orestovitch prit le parti de se comporter comme si de rien n'était.
- Écoute, Varenka¹, dit-il d'un ton conciliant, j'ai dû laisser mon journal de ton côté. Tu ne l’aurais pas vu par hasard ?
- J’ai nettoyé les vitres avec.
- Hum... Bien..., admettons... Le timbre de voix de Philémon se voulait l'incarnation même de la douceur et de la mansuétude. N’y aurait-il pas quelque chose à manger ? Je..., enfin, vois-tu..., j'ai un peu faim...
Varvara Stépanovna, silencieusement, montra du doigt le réfrigérateur. Philémon eut alors comme une lueur d'espoir : tout allait peut-être s’arranger. Mais il n’en fut rien ! Ouvrant la porte du frigo, il comprit immédiatement que le principe du ‘chacun pour soi’ y régnait là aussi en maître absolu. Dans la moitié qui lui avait été consentie, il trouva la bouteille à moitié entamée de ‘Liebfraumilch’ et les reliefs de son dernier festin, tandis que le kéfir qu’il convoitait campait en territoire ennemi.
- Prends ta bouffe et déguerpis de ma cuisine, lui asséna Varvara Stépanovna. Je dois encore laver le parterre.
Offusqué en son for intérieur, Philémon décida de retourner dans ses appartements sans même souper.
Durant la nuit, tout alla de mal en pis. Ses derniers excès gastronomiques lui déclenchèrent une crise de foie. Le canapé se montra dur et inconfortable, le drap qui le couvrait glissait sans cesse. Mais ce qui taraudait le plus notre héros, ce fut un amer sentiment d’amour-propre blessé : comment cette femme, à qui il avait consacré les meilleures années de sa vie, pouvait-elle le traiter ainsi, tel un chien galeux ? « Non mais pour qui se prend-elle, celle-là ? Elle, une simple infirmière à la retraite... Combien y en a-t-il qui courent pour trouver un mari ? Des belles et des plus jeunes… Pas étonnant qu'on écrive qu’il y a plus de femmes que d'hommes qui cherchent à se marier ! »
Ainsi, progressivement enflammé par son propre raisonnement, au matin, Philémon prit une décision irrévocable : « Au diable Varvara Stépanovna ! », ce jour même, il irait au Centre cybernétique pour trouver enfin la compagne idéale.
1- Varenka (Ва́ренька) : diminutif affectif de Varvara. -
IIya Varchavsky – Les fourberies de Cupidon (04)
Quel homme n'a pas rêver de rencontrer son idéal féminin ? Проде́лки Аму́ра - Les fourberies de Cupidon
Четвёртый эпизо́д - Episode quatre
Филимóн закры́л глазá и попытáлся представи́ть себе́ э́тот идеáл. Получи́лось совсéм непло́хо. Длинноно́гая голубогла́зая блонди́нка, óчень сма́хивающая на ту киноарти́стку в соблазни́тельном дезабильé. С вне́шними дáнными всё обстоя́ло благополу́чно. Ну, а хара́ктер? Тут тóже осóбых сомнéний не возника́ло. Дóбрая, забóтливая, покла́дистая, нéжная. Чёрт возьми́! Вот так где-нибу́дь хо́дит э́тот идеáл, и никогда́ не придётся с ним встре́титься. Мо́жет быть, она́ да́же сидéла сегóдня ря́дом с ним в кино́?
У Филимóна Орéстовича мелькну́ла озорна́я мысль. Прóсто так, для интерéса, обрати́ться в Вычисли́тельный центр, сказáвшись холостяко́м. Они́ подберу́т кандидáтку, а он прóсто посмо́трит на свою́ су́женую. Мóжно да́же вы́просить фотогрáфию, что́бы подшу́чивать над Варвáрой Степáновной. Вот, мол, какóй ко́зырь из-за тебя́ упусти́л!
Однáко тут его́ размышлéния бы́ли пре́рваны неожи́данным появлéнием самóй Варвáры Степáновны. Она примчáлась в го́род ра́ньше срóка, так как забы́ла оста́вить Филимóну Орéстовичу желчегóнные таблéтки и óчень боя́лась, что́бы у него́ не случи́лся при́ступ пе́чени.
Её взгляд ми́гом охвати́л всю ситуáцию. И сигарéту во рту, и наполови́ну опорожнённую буты́лку, и строжа́йше запрещённые консéрвы в томáте, и твёрдокопчёную колбасу́, и двух попугáев.
Со снорóвкой о́пытного следопы́та она́ начала́ допрóс. Не прошло́ и не́скольких мину́т, как все худóжества Филимóна Орéстовича бы́ли вскры́ты и квалифици́рованы.
Обы́чно безглáсный в семéйных передря́гах Филимóн Орéстович, ви́димо, под влия́нием волшéбного зéлья прояви́л на э́тот раз удиви́тельную стропти́вость, реши́тельно отказáвшись признáть себя́ винóвным, что ещё бóльше разгне́вало его́ полови́ну.
Семéйные ссóры подóбны спонтáнно протекáющей хими́ческой реáкции. Они́ для́тся, пока́ концентрáция реагéнтов в ви́де да́вних затаённых оби́д не уме́ньшится до естéственной остано́вки реáкций. Чем вы́ше их начáльное содержáние, тем бóльше конéчного проду́кта — упрёков, сожалéний о загу́бленной жи́зни и внезáпно откры́вшихся гóрьких и́стин.
Мóжет быть, прояви́ Филимóн Орéстович бóльше смирéния, всё ко́нчилось бы как обы́чно. Но в э́тот день он, ви́димо, и впрямь всосáл безу́мие с «молокóм люби́мой жéнщины».
Обозвáв Варвáру Степáновну мы́мрой и присовокупи́в к сéму эпитéт такóго ро́да, что в произведе́нии изя́щной словéсности его́ и привéсти-то со́вестно, он хло́пнул две́рью и вы́бежал на у́лицу охлади́ть воспалённую го́лову.
Philémon, tout en fermant les yeux, essaya d'imaginer son idéal féminin. Et, extérieurement, c’était plutôt pas mal : blonde, les yeux bleus, de longues jambes, ressemblant trait pour trait à l’actrice en aguichant déshabillé sur l’affiche du cinéma. « Bon, pour les critères externes, tout est parfait, se dit-il. Eh bien, qu'en est-il à présent de son caractère ? » Là non plus, il ne trouva rien à redire : gentille, attentionnée, compréhensive et aimante à fois. « Enfer ! Et dire que cette femme idéale existe quelque part, et que jamais je n’aurai l’occasion de la rencontrer. Peut-être même qu'elle était assise là, tout à côté, dans la salle tout à l’heure ? »
Une pensée malicieuse traversa alors la tête de Philémon Orestovitch, juste comme ça, par pure curiosité : l’idée de contacter le Centre cybernétique en leur faisant croire qu’il était célibataire. Certainement, ils lui proposeraient une fiancée, et lui se contenterait de regarder sa photo : on peut quand même demander une photo, non ? Seulement pour taquiner Varvara. « Vois, lui dirait-il, ce que j’ai raté à cause de toi ! »
C’est à ce moment-là que l'apparition soudaine autant qu’inattendue de Varvara Stépanovna, son épouse, coupa prématurément le fil de ses réflexions. Elle était revenue plus tôt que prévu car elle avait oublié de laisser à Philémon ses pilules et craignait qu'il ne fît une crise de foie.
Varvara comprit en un instant toute l’étendue du désastre. Et ici une cigarette aux lèvres de son époux, et là une bouteille à moitié vide, et, dans une assiette, des saucisses fumées et un reste de sardine à la sauce tomate - strictement prohibée au foie de Philémon -, et en plus… en plus deux perruches !...
Avec le flair d'un inspecteur de police, elle commença l'interrogatoire. En moins de temps qu’il n’en faut, tout les artifices de Philémon furent démasqués et le forfait qualifié.
Philémon Orestovitch, habituellement muet face aux récriminations conjugales, apparemment sous l'influence d'un philtre ensorcelé, fit cette fois-ci preuve d'un incroyable entêtement, refusant résolument de plaider coupable, ce qui irrita d’autant plus sa tendre moitié.
Les querelles de couples sont comme des réactions chimiques spontanées. Elles se prolongent aussi longtemps que la concentration des réactifs présents - sous forme de griefs de longue date accumulés – perdure, et que leurs effets, naturellement, ne se sont pas dissipés. Plus la quantité initiale de rancune est élevée, plus la réaction finale est explosive : ce ne sont alors que reproches, regrets sur une vie ruinée et vérités amères qui soudainement se déversent.
Si en cet instant Philémon Orestovitch avait fait preuve de plus d'humilité, peut-être que tout se serait terminé comme d’ordinaire. Mais ce jour-là, apparemment, il avait goûté plus que de raison au lait de la bien-aimée.
Traitant Varvara d’enquiquineuse et y ajoutant quelque épithète qu'il serait ici, dans cette œuvre de belle littérature, fâcheux de rapporter, il claqua la porte et descendit sur le boulevard afin de se rafraîchir les neurones.
-
IIya Varchavsky – Les fourberies de Cupidon (03)
Проде́лки Аму́ра - Les fourberies de Cupidon
Тре́тий эпизо́д - Episode trois
La Gazette littéraire Закупи́в в «Гастроно́ме» вся́кой сне́ди, гла́вным о́бразом того́, в чём он себе́ до́лгое вре́мя был вы́нужден отка́зывать по причи́не больно́й пе́чени, и реши́в, что вече́рний чай с успе́хом заменя́ется напи́тком бо́лее калори́йным, Филимо́н Оре́стович отпра́вился домо́й в твёрдом наме́рении сего́дня же доби́ться реша́ющих успе́хов в обуче́нии попуга́ев иностра́нным языка́м.
Одна́ко то ли всле́дствие переме́ны местожи́тельства, то ли по друго́й при́чине попуга́и не прояви́ли в э́тот день ника́ких тала́нтов. Они́ сиде́ли нахо́хлившись на свои́х жёрдочках, демонстрати́вно отка́зываясь не то́лько говори́ть, но да́же принима́ть пи́щу.
Вско́ре Филимо́н Оре́стович махну́л на них руко́й и реши́л подкрепи́ться.
Он аппети́тнейшим о́бразом разложи́л на таре́лках свои́ припа́сы и, отхлёбывая живи́тельную вла́гу из фами́льного хруста́льного бока́ла — го́рдости Варва́ры Степа́новны, — погрузи́лся в чте́ние «Литерату́рной газе́ты».
В ту по́ру вела́сь оживлённая диску́ссия о допусти́мости в на́шем о́бществе привлече́ния электро́нных маши́н в ка́честве сва́хи. Выска́зывались социо́логи, экономи́сты, врачи́-сексо́логи, разведённые супру́ги, де́вушки, мечта́ющие об идеа́льном му́же, восто́рженные ста́рцы и ю́ные ске́птики. Оказа́лось, что э́та пробле́ма интересу́ет всех.
Филимо́н Оре́стович, всегда́ приде́ржива́вшийся взгля́дов передовы́х и радика́льных, был я́рым сторо́нником организа́ции Центра́льного бюро́ бра́ков. Он да́же написа́л простра́нное и тща́тельно аргументи́рованное письмо́ в реда́кцию, но напеча́тано оно́ не́ было.
Каково́ же бы́ло его́ удивле́ние, когда́, разверну́в газе́ту, он уви́дел, что пробле́ма вы́шла ужé из о́бласти спо́ров и вычисли́тельный центр в о́пытном поря́дке предлага́ет всем жела́ющим воспо́льзоваться его́ маши́нами для подыска́ния па́ры в бра́ке.
Филимо́н Оре́стович закури́л и заду́мался. В са́мом де́ле. Ведь всё в бра́ке случа́йно. Взять хотя́ бы его́ с Варва́рой Степа́новной. Познако́мились они́ в го́спитале. Он лежа́л там ра́неный, а она́ рабо́тала медсестро́й. Пото́м его́ демобилизова́ли по инвали́дности, и они́ ста́ли жить вме́сте. Да́же в загс1 не пошли́, насто́лько э́то каза́лось есте́ственным и обы́денным. А ведь в тот день, под Га́тчиной, могло́ ра́нить оско́лком не его́, а кого́-нибудь друго́го, и э́тот друго́й лежа́л бы в го́спитале и, мо́жет, жени́лся бы на Варва́ре, а тем вре́менем и у него́ самого́ появи́лась бы друга́я подру́жка жи́зни.
Возмóжно, она́ бы дáже бóльше соотвéтствовала его́ жи́зненным идеáлам.
Après avoir acheté tout un assortiment de délicatesses à l’épicerie du quartier, et principalement tout ce dont à cause de son foie malade il était contraint de se priver depuis si longtemps, et se convainquant qu’en lieu et place de sa tasse de thé vespérale une boisson plus énergisante serait pour lui plus salutaire, Philémon rentra chez lui avec la ferme intention d'obtenir ce jour même des résultats probants, bien résolu à enseigner à ses deux perruches l’apprentissage des langues étrangères.
Cependant, à cause de leur récent déménagement, ou pour tout autre raison, les volatiles ne montrèrent aucun talent pour quelque langue que ce fût. Ils se tenaient sur leur perchoir, cois, tout ébouriffés, refusant, comme par défi, non seulement de dire un traître mot, mais même d’accepter la moindre pistache.
Au bout d’un moment, Philémon leur adressa un geste de dépit et décida de se sustenter.
Il disposa l’assortiment de gourmandises qu’il avait ramené de manière tout à fait appétissante sur de petites assiettes et, sirotant un bon petit vin (dans un verre en cristal qu’il avait sorti du service familial - un service dont Varvara était si fière), il se plongea dans la lecture de la ‘Gazette littéraire’.
A cette époque, un vif débat agitait l’opinion sur le fait de savoir si l’on devait accepter l’entremise de systèmes électroniques pour favoriser les rencontres amoureuses : sociologues, économistes, sexologues, épouses divorcées, jeunes femmes qui rêvaient du mari idéal, vieillards enthousiastes et jeunes gens sceptiques s’exprimaient, chacun y allant de son point de vue. Ce problème apparemment passionnait tout le monde.
Philémon Orestovitch, un homme aux idées progressistes et parfois même radicales, était un ardent partisan de la création d’une agence centrale des mariages. Il avait même écrit à la rédaction du journal une longue lettre, soigneusement argumentée, sans que celle-ci d’ailleurs ne fût jamais publiée.
Quelle ne fut pas sa surprise quand dans les pages de la gazette il lut que la question n’en était plus seulement au stade de la polémique mais qu’une telle agence cybernétique venait d’être inaugurée - à titre expérimental - et proposait ses services à tous celles et ceux qui désiraient rencontrer l’âme sœur.
Philémon Orestovitch alluma une cigarette et se perdit en mille conjectures. « Après tout, se dit-il, tout dans le mariage est fortuit. Prenez, moi, par exemple, et Varvara Stepanovna... »
C’était à l'hôpital militaire qu’ils s’étaient rencontrés. Blessé, il y avait été hospitalisé, et elle y travaillait comme infirmière. Puis il avait été démobilisé pour invalidité et ensuite ils s’étaient mis en ménage. Ils n’avaient même pas pris la peine de passer par le bureau de l'état civil, cela leur avait paru si naturel et bien ordinaire.
« Mais ce jour-là, réfléchit-il, près de Gatchina¹, si ça n’avait pas été moi, mais un autre qui avait été blessé par ce fragment d’obus, et que c’est cet autre qu’on avait hospitalisé et qui, peut-être, ensuite aurait épousé Varvara... », et que lui, Philémon, entre-temps, eût connu une autre fille qui serait devenue la compagne de sa vie. Peut-être même que cette fille-là aurait été plus… « plus conforme à mon idéal féminin... »
1- Gatchina (Гатчина) : ville de l'oblast (région) de Leningrad, située à une quarantaine de kilomètres de Saint-Pétersbourg, où se déroulèrent de violents combats durant la Grande Guerre Patriotique (1941-1945). -
IIya Varchavsky – Les fourberies de Cupidon (02)
Проде́лки Аму́ра - Les fourberies de Cupidon
Второ́й эпизо́д - Episode deux
Liebfraumilch Зака́зывая у сто́йки моро́женое, Филимо́н Оре́стович обрати́л внима́ние на буты́лку с на́дписью на этике́тке, испо́лненной готи́ческим шри́фтом.
— Либ… фра́у… мильх, — с трудо́м прочёл он на́дпись. — Что э́то тако́е?
— Неме́цкое полусла́дкое. Молоко́ люби́мой же́нщины, — улыбну́лась продавщи́ца. — Нали́ть?
— Нале́йте стака́нчик, — сказа́л заинтриго́ванный Филимо́н Оре́стович.
Вино́ оказа́лось на ре́дкость прия́тным. Филимо́н Оре́стович реши́л повтори́ть.
Вы́йдя из кафе́, он почу́вствовал удиви́тельный прили́в сил. Тротуа́ры были́ полны́ прогу́ливающейся молодёжи, сплошь симпати́чной и благожела́тельно настро́енной. Со́лнце гре́ло совсе́м по-ле́тнему, под нога́ми прия́тно шурша́ли опа́вшие ли́стья, отку́да-то из распа́хнутого око́шка несла́сь сладча́йшая мело́дия. Сло́вом, то́лько тупо́й, мра́чный меланхо́лик мог в тако́й день торча́ть в о́череди у око́шка инкасса́торского пу́нкта.
Филимо́н Оре́стович сдвину́л на́бок шля́пу и, подкрути́в усы́, напра́вился похо́дкой фланёра куда́ глаза́ глядя́т.
На перекрёстке моло́денькая продавщи́ца протяну́ла ему́ буке́тик:
— Купи́те ва́шей де́вушке.
Филимо́н Оре́стович усмехну́лся. «Ва́шей де́вушке». Заме́тьте, она́ не сказа́ла «ва́шей жене́». «Ва́шей де́вушке»! Растро́ганный, он суну́л продавщи́це три рубля́ и небре́жно махну́л руко́й: мол, сда́чи не на́до, что за пустяки́!
Пра́вда, буке́т не́сколько стесня́л свобо́ду движе́ний, и Филимо́н Оре́стович броси́л его́ в у́рну пе́ред тем, как купи́ть па́чку сигаре́т. Он с наслажде́нием закури́л. Почу́вствовав при э́том ле́гкое головокруже́ние, он поду́мал, что все врачи́ шарлата́ны и обма́нщики. Сами́ небо́сь ку́рят, а други́м не веля́т. Вот де́сять лет не кури́л, а тепе́рь от пе́рвой затя́жки закружи́лась голова́. Нет, ду́дки! Бо́льше его́ на э́ту у́дочку не пойма́ют. Отны́не он опя́ть бу́дет кури́ть, потому́ что э́то поле́зно. Изле́чивает от ожире́ния. А то вон како́й живо́т стал. Вообще́, ну́жно бо́льше обраща́ть внима́ния на свою́ вне́шность. У́тренняя заря́дка и деся́ток сигаре́т в день — любо́й ста́нет стро́йным, как то́поль.
Рассужда́я всё в тако́м ду́хе, Филимо́н Оре́стович незаме́тно дошёл до зоологи́ческого магази́на. Он хоте́л бы́ло прицени́ться к канаре́йкам, но тут его́ осени́ла но́вая иде́я. На витри́не в про́волочной кле́тке сиде́ли два восхити́тельных попуга́йчика. Филимо́н Оре́стович поду́мал, как здо́рово бы́ло бы научи́ть их разгова́ривать по-неме́цки. «Либфрауми́льх» и ещё что-нибу́дь вро́де «гу́тен мо́рген». Вот Варва́ра Степа́новна удиви́тся! Бу́дет хва́стать всем знако́мым: мол, у нас да́же пти́цы по-неме́цки говоря́т. «Либфрауми́льх», моло́ко люби́мой же́нщины. Да́же в ци́рке мо́жно пока́зывать.
Сказа́но — сде́лано! Че́рез пять мину́т Филимо́н Оре́стович вы́шел из магази́на, бе́режно неся́ про́волочную кле́тку. Тут, подведя́ ито́г расхо́дам, он убеди́лся, что сего́дня идти́ в сберка́ссу ужé совсе́м нет смы́сла, бла́го послеза́втра пе́нсия, мо́жно возмести́ть растра́ту, а нача́вшийся так великоле́пно день сле́дует досто́йно заверши́ть.
En commandant une glace au comptoir, l'attention de notre héros fut attirée par l'étiquette d’une bouteille portant une inscription écrite en caractères gothiques, inscription qu’il tenta avec difficulté de déchiffrer :
- ‘Lieb... frau... milch’... C’est quoi ?
- Un vin allemand, demi-doux¹. ‘Le lait de la bien-aimée’, lui répondit avec un sourire la serveuse. Je vous en sers un verre ?
- Juste un p’tit, acquiesça Philémon, curieux.
Le vin se révéla, ma foi, fort plaisant en bouche. Et il décida d’en reprendre un autre, juste un p’tit.
En quittant le bistrot, il sentit monter en lui une incroyable bouffée d'énergie. Le long des trottoirs flânaient des groupes de jeunes gens, tous sympathiques et bienveillants. Le soleil comme en plein été lui réchauffait l’échine ; les feuilles tombées des arbres bruissaient doucement sous ses pas, et de quelque part, venue d’une fenêtre ouverte, se faisait entendre la plus douce des mélodies. En un mot, par une telle journée, seul un être mélancolique, morne et sans joie aurait eu idée d’aller faire la queue au guichet d’une caisse d’épargne.
Philémon Orestovitch bascula son chapeau sur un coin d’oreille, frisotta sa moustache et se laissa emporter d'un pas tranquille là où ses yeux l’invitaient.
Au carrefour, une jeune marchande des rues lui proposa un bouquet :
- Pour votre amoureuse, dit-elle.
Philémon eut un sourire malicieux : « "Pour mon amoureuse" ! Remarquez qu'elle n'a pas dit "pour votre épouse"… "Votre amoureuse" ! » Tout ému, il glissa trois roubles à la vendeuse et fit nonchalamment un geste de la main : « Gardez la monnaie ! »
Certes, le bouquet l’encombrait quelque peu et Philémon ne tarda pas à le glisser dans une poubelle puis décida de s’acheter un paquet de cigarettes.
C’est avec un plaisir certain qu’il aspira la première bouffée. Se sentant légèrement étourdi, il se dit que tous les médecins étaient décidément des charlatans et des escrocs. « Ils fument probablement eux-mêmes, mais veulent en priver les autres. Je n'ai pas fumé depuis dix ans, et maintenant voici que j'ai la tête qui tourne. Au Diable leurs pipeaux ! ». Et il se jura qu’on ne l’y prendrait plus : désormais, il fumerait à nouveau. « Fumer est bon pour la santé et prévient l’obésité, se convinquit-il. Regardez-moi ce ventre ! Il est grand temps que je prenne soin de ma ligne : quelques exercices de gymnastique matinale, une petite dizaine de cigarettes par jour, et avec ça n'importe qui redevient svelte, élancé comme un roseau ! »
Tout en argumentant et s’auto-persuadant, notre Philémon atteignit imperceptiblement la boutique aux oiseaux. Il désirait se renseigner sur le prix des canaris jaunes, mais une nouvelle idée germa dans son esprit. Derrière la vitrine, dans une cage grillagée se pavanait un couple d’adorables perruches. Philémon pensa à quel point ce serait formidable de leur apprendre à parler allemand. ‘Liebfraumilch’ et d’autres choses comme ‘Guten Morgen’. « Là, c’est sûr, Varvara en serait baba ! » Et puis, il pourrait même se vanter auprès de tous ses amis : « Ne dirait-on pas chez nous que même les oiseaux parlent allemand : ‘Liebfraumilch’, le lait de la bien-aimée. Même au cirque, que je pourrais les faire parader... »
Sitôt dit, sitôt fait ! Cinq minutes plus tard, Philémon Orestovitch quittait le magasin, portant précautionneusement une cage garnie de deux perruches. Ici, faisant le résumé de ses dépenses, il convint qu’il ne lui servait absolument à rien de se rendre à la caisse d’épargne. Sa pension de retraite arriverait le surlendemain, et il se dit qu’il y puiserait pour régler le loyer ; et enfin, conclut-il : « Un si magnifique début de journée doit se poursuivre tout aussi agréablement... »
1- Il s’agit ici du ‘Liebfraumilch’, un vin blanc allemand. Liebfraumilch signifie « lait de la femme aimée » ou « lait de la Vierge Marie». -
IIya Varchavsky – Les fourberies de Cupidon (01)
Philémon Orestovitch et ses canaris Проде́лки Аму́ра - Les fourberies de Cupidon
Première partie : ‘Le lait de la bien-aimée’
Пе́рвый эпизо́д - Premier épisode
Каза́лось, ни́что не предвеща́ло полосу́ осе́нних любо́вных штормо́в в душе́ Филимо́на Оре́стовича Полосу́хина. Жил он ти́хой, разме́ренной жи́знью пенсионе́ра, отдава́я избы́ток эне́ргии благоро́дному де́лу постано́вки голосо́в у канаре́ек. На семе́йную жизнь не жа́ловался, хотя́ и бы́ло одно́ обстоя́тельство, не́сколько омрача́вшее супру́жеское согла́сие. Де́ло в том, что жена́ его́, Варва́ра Степа́новна, не люби́ла птиц в до́ме. Впро́чем, к откры́тым конфли́ктам э́то не приводи́ло. Существова́ло молчали́вое соглаше́ние, по кото́рому Филимо́н Оре́стович проводи́л уро́ки со свои́ми пито́мцами, когда́ она́ уходи́ла за поку́пками. Кро́ме то́го, все́ми санита́рно-гигиени́ческими мероприя́тиями по поддержа́нию поря́дка в кле́тках и заку́пкой кормо́в занима́лся он сам.
Так они́ и жи́ли, пока́ одна́жды Варва́ра Степа́новна не поки́нула на три дня семе́йный оча́г, что́бы погости́ть у подру́ги, жи́вшей за го́родом.
На э́ти три дня Филимо́ну Оре́стовичу бы́ло загото́влено пропита́ние и даны́ подро́бнейшие инстру́кции по веде́нию хозя́йства. В числе́ всевозмо́жных поруче́ний была́ и упла́та за кварти́ру.
В пе́рвый день своего́ соло́менного вдовства́ Филимо́н Оре́стович просну́лся по́зже обы́чного. Он свари́л ко́фе, прибра́л в кле́тках и нача́л ду́мать, как же лу́чше испо́льзовать неожи́данно свали́вшуюся свобо́ду. Стоя́ла прекра́сная осе́нняя пого́да, и он реши́л пойти́ в сберка́ссу — вы́полнить оставле́нное ему́ поруче́ние, а зате́м отпра́виться погуля́ть в парк.
Как во́дится в таки́х слу́чаях, лука́вый подстерега́л его́ уже́ в не́скольких шага́х от до́ма. На э́тот раз он приня́л о́блик обольсти́тельной красо́тки в дезабилье́, призы́вно взгляну́вшей с рекла́много плака́та кинотеа́тра. Очаро́ванный э́тим взгля́дом, Филимо́н Оре́стович реши́л отложи́ть похо́д в сберка́ссу и купи́л биле́т на ближа́йший сеа́нс.
То́нкий знато́к челове́ческой нату́ры, вероя́тно, отме́тил бы стра́нное состоя́ние душе́вного томле́ния, с каки́м наш геро́й поки́нул зри́тельный зал. Э́то состоя́ние походи́ло на инкубацио́нный пери́од тяжёлой и опа́сной боле́зни. Кова́рный ви́рус вспыхну́вших неудовлетворённых жела́ний уже́ де́лал своё де́ло, грозя́ в бу́дущем вы́звать настоя́щий любо́вный жар. Вне́шне же э́то пока́ проявля́лось лишь в повы́шенной рассе́янности, с како́й Филимо́н Оре́стович взира́л на окружа́ющий мир.
Мо́жет быть, имму́нно-биологи́ческие си́лы органи́зма и победи́ли бы в борьбе́ с э́тим ви́русом, е́сли бы про́чие обстоя́тельства не сплели́сь в еди́ный дья́вольский клубо́к.
Во-пе́рвых, сберка́сса оказа́лась закры́той на обе́д, во-вторы́х, Филимо́н Оре́стович реши́л пережда́ть в кафе́, пока́ она́ откро́ется, а в-тре́тьих… Впро́чем, дава́йте уж всё по поря́дку, без изли́шней торопли́вости.
Climatiquement, rien ne laissait présager dans l'âme de Philémon Orestovitch¹ un épisode automnal de tempêtes amoureuses. Il menait une vie calme et mesurée de retraité, consacrant son excédent d’énergie à une noble cause : bonifier le chant mélodieux de ses canaris.
Il ne se plaignait pas de sa vie de couple, même si une chose assombrissait quelque peu l’harmonie du ménage : sa femme, Varvara Stépanovna², ne voulait pas d’oiseaux à la maison. Cependant, ce petit nuage n’avait jusqu’alors provoqué entre eux aucun conflit ouvert. Un accord tacite existait selon lequel Philémon Orestovitch se bornait à enseigner le chant à ses petits protégés que lorsque son épouse sortait faire les courses. De plus, il s’occupait d’acheter lui-même leurs graines et prenait personnellement toutes les mesures prophylactiques et hygiéniques nécessaires à la propreté de leur cage.
C’est ainsi que madame et monsieur vécurent en bonne entente jusqu'au jour où Varvara Stépanovna dut s’absenter du foyer conjugal trois jours durant pour s’en aller rendre visite à une amie vivant à la campagne.
En son absence, elle avait laissé à son cher époux des petits plats tout faits et une série d’instructions détaillées sur la façon de tenir la maison. Parmi ces différentes instructions figurait, entre autres, le paiement du loyer.
Le premier jour de son veuvage de paille, Philémon Orestovitch se réveilla plus tard que d’ordinaire. Il se prépara un café, s’occupa de l’entretien de ses cages et commença à réfléchir à la meilleure façon d'utiliser cette liberté inattendue, comme tombée du ciel. C'était un beau jour d'automne, et il décida de passer d’abord à la caisse d’épargne pour s’acquitter de la tâche qui l’incombait – à savoir régler le loyer -, avant que d'aller faire un tour au parc.
Comme il arrive souvent dans de pareils cas, le Malin déjà guettait à l’affût, juste à quelques encablures de la maison, cette fois-ci, sous la forme d'une séduisante beauté en déshabillé, tout aguichante, qu’on avait placardée à l’affiche d’un cinéma. Fasciné, Philémon Orestovitch décida de remettre à plus tard son expédition à la caisse d’épargne et acheta séance tenante un billet.
Un fin connaisseur de la nature humaine aurait sans doute pu déceler l'étrange état mental et le trouble de notre héros lorsqu’il quitta le cinéma. Cet état, telle une période d'incubation, était les prémisses d'une grave et dangereuse maladie : le virus insidieux de désirs trop longtemps insatisfaits se propageait déjà, menaçant de bientôt provoquer en lui une terrible poussée de fièvre amoureuse.
Extérieurement, cela ne se manifesta d’abord que par un état de distraction exacerbée avec lequel Philémon se mit à regarder le monde autour de lui. Peut-être que les forces immuno-biologiques de son corps eussent-elles pu vaincre ce mal, si d'autres circonstances n’étaient pas venues s’en mêler, s’enchevêtrant les unes aux autres de façon proprement machiavélique.
Premièrement, il trouva la caisse d’épargne fermée. C’était l’heure de la pause-déjeuner. Deuxièmement, Philémon décida de patienter jusqu’à son ouverture et entra dans un bistrot voisin. Et troisièmement... Cependant, reprenons tout dans l'ordre, comme il convient, et sans hâte excessive…
1- En russe, on désigne les personnes par leur prénom (имя), leur patronyme (очество) et leur nom de famille (фамилия). Ici le nom complet de notre héros est Philémon Orestovitch Polossoukhine (Филимо́н Оре́стович Полосу́хин). Il est courant, entre adultes, de désigner ou d’interpeller une personne seulement en citant son prénom et son patronyme sans nécessairement y ajouter le nom de famille.
2- L’épouse de Philémon Orestovitch se nomme quant à elle Varvara Stépanovna Polossoukhina (Варва́ра Степа́новна Полосу́хина), tout simplement appelée le long du récit Varvara Stépanovna.
-
IIya Varchavsky – Les fourberies de Cupidon – Prologue
Les fourberies de Cupidon Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Проде́лки Аму́ра - Les fourberies de Cupidon
(1971)
Note du traducteur : cette nouvelle est présentée ici en un prologue et deux parties découpées en petits épisodes afin d’en rendre la lecture plus aisée. L’ensemble des notes de bas de page est du traducteur.
Prologue
Как ча́сто прихо́дится слы́шать фра́зу: «О, е́сли бы мне бы́ло дано́ прожи́ть жизнь за́ново!» Попро́буем отки́нуть её эмоциона́льную составля́ющую (для чего́, как изве́стно, ну́жно то́лько убра́ть восклица́тельный знак) и разобра́ться во всём э́том с пози́ции чи́стого ра́зума.
О ка́кой жи́зни, со́бственно говоря́, идёт ре́чь?
При́рода значи́тельно ми́лостивей, чем ка́жется с пе́рвого взгля́да. Она́ даёт нам возмо́жность прожи́ть, по кра́йней ме́ре, четы́ре жи́зни. Беспо́мощное де́тство, безрассу́дная ю́ность, осторо́жная пора́ возмужа́ния и, наконе́ц, чванли́вая ста́рость. До чего́ же ма́ло э́ти пери́оды похо́дят дру́г на дру́га!
Поско́льку вну́тренний мир челове́ка с его́ наде́ждами, сомне́ниями и разочарова́ниями по давно́ устано́вленным пра́вилам игры́ подлежи́т юрисди́кции худо́жественной литерату́ры, очеви́дно, в ней и ну́жно иска́ть разга́дку поста́вленного вопро́са.
Для э́того доста́точно обрати́ться к та́ким капита́льным труда́м, как «Фа́уст» Иога́нна Во́льфганга Гёте и «Возвращённая мо́лодость» Михаи́ла Зо́щенко. В них мо́жно проследи́ть неукло́нное стремле́ние челове́ка сочета́ть в себе́ сомни́тельный о́пыт ста́рца с тем во́зрастом, кото́рый характеризу́ется наибо́лее интенси́вной гормона́льной де́ятельностью органи́зма.
Говоря́ об о́пыте старико́в, я не зря употреби́л эпите́т «сомни́тельный». По существу́, вся́кий о́пыт но́сит отрица́тельный хара́ктер. Он сво́дится к тому́, что «в одна́ ты́сяча девятьсо́т тако́м-то году́ что-то похо́жее про́бовали, и ничего́ не получи́лось».
Вообще́, е́сли челове́ческий о́пыт име́л бы действи́тельно позити́вный хара́ктер, то наверняка́ бы род людско́й бо́льше отлича́лся от на́ших соро́дичей-прима́тов. Что же каса́ется о́пыта, сво́йственного и́менно ста́рости, то ра́зве размышле́ния осле́пшего Фа́уста не сво́дятся к той же фо́рмуле: «Любо́вь? Не зна́ю. В одна́ ты́сяча тако́м-то году́ за́ново про́бовал. Ничего́ хоро́шего не получи́лось».
Тепе́рь, внеся́ я́сность в не́которые исхо́дные положе́ния, мо́жно приступи́ть непосре́дственно к повествова́нию.
Combien de fois entend-on la phrase : "Oh, si seulement je pouvais recommencer ma vie !" Essayons d'écarter ici toute composante émotionnelle (pour ce faire, comme on le sait, il suffit simplement d'enlever le point d'exclamation !) et évaluons cela avec le regard critique de la raison pure...
De quelle vie parle-t-on vraiment ?
La Nature est beaucoup plus clémente qu'il n'y paraît à première vue. Elle nous offre la possibilité de vivre au moins quatre vies. Celle d’une enfance impuissante, celle d’une jeunesse impétueuse suivie d’une période de maturation prudente et celle, enfin, une vieillesse fanfaronne.
Comme ces périodes ne se ressemblent guère !
Puisque le monde intérieur de chacun - avec ses espoirs, ses doutes et ses déceptions -, selon les règles d’un jeu établi de longue date -, est soumis à la jurisprudence de la fiction, c'est en celle-ci qu'il nous faut évidemment chercher la clé.
Pour cela, il suffit de se plonger vers des œuvres édifiantes telles que "Le Faust" de Goethe ou "L’Élixir de jouvence" de Mikhail Zochtchenko¹. En elles se retrouve le désir permanent de notre espèce de tenter de marier l'expérience, bien douteuse, acquise par l’homme vieillissant et la période de son existence où l'activité hormonale de sa chair était encore si puissante.
En évoquant l'expérience des personnes âgées, ce n’est pas en vain que je l’ai qualifiée de "douteuse". Il y a en cela une bonne raison. Essentiellement, parce que toute expérience humaine est négative. Elle se résume en général à ces mots : «Durant deux millénaires, on a déjà essayé un truc dans le genre, et ça n’a rien donné ! »
En définitive, si l'expérience qu’on acquiert de la vie était vraiment positive, alors notre espèce serait aujourd’hui certainement bien différente et s’écarterait radicalement de celle de nos cousins primates. Quant à l'expérience propre à la vieillesse, les réflexions de l'aveugle Faust ne se résument-elles pas à la même formule : « L'amour ? Je n’en connais rien. A une certaine époque, j'ai réessayé. Sans ne rien y trouver de bon »²
A présent, après avoir clarifié certains axiomes fondamentaux, nous pouvons entamer le fil de notre récit...
1- Mikhail Zochtchenko (Михаил Михайлович Зощенко) (1894-1958), ‘L’Élixir de jouvence ’ (Возвращённая молодо́сть), 1933 : Lire en russe.
2 - Il semble ici que cette citation attribuée à Faust par l’auteur soit apocryphe.