-
Episode 6 – L’étoile bleue
Bal à la cour des Valois, Anonyme français, XVIe siècle Си́няя звезда́ – L’étoile bleue
Шесто́й эпизо́д - Еpisode six
Тот день, когда́ Э́рне испо́лнилось пятна́дцать лет – срок деви́ческой зре́лости по зако́нам страны́, – был отпра́зднован во дворце́ роско́шным обе́дом и великоле́пным ба́лом. А на сле́дующее у́тро добросерде́чная Э́рна собрала́ в ручну́ю корзи́ну кое-каки́е ре́дкие ла́комства, оста́вшиеся от вчера́шнего пи́ра, и, наде́в корзи́ну на ло́коть, пошла́ в го́ры, ми́ли за четы́ре, навести́ть свою́ корми́лицу, к кото́рой она́ была́ о́чень горячо́ привя́зана. Про́тив обыкнове́ния, ра́нняя прогу́лка и чи́стый го́рный во́здух не весели́ли её. Мы́сли все враща́лись о́коло стра́нных наблюде́ний, сде́ланных ею́ на вчера́шнем балу́. Душа́ Э́рны была́ ясна́ и неви́нна, как ве́чный го́рный снег, но же́нский инсти́нкт, зо́ркий глаз и цвету́щий во́зраст подсказа́ли ей мно́гое. От неё не укры́лись те взгля́ды то́мности, кото́рые устремля́ли друг на дру́га танцева́вшие ю́ноши и де́вушки. Но ни оди́н тако́й говоря́щий взор не останови́лся на ней: лишь поко́рность, пре́данность, утончённую ве́жливость чита́ла она́ в почти́тельных улы́бках и ни́зких покло́нах. И всегда́ э́тот неизбе́жный, э́тот ужа́сный отте́нок сожале́ния!
– Неуже́ли я в са́мом де́ле так безобра́зна? Неуже́ли я уро́д, страши́лище, внуша́ющее отвраще́ние, и никто́ мне не сме́ет сказа́ть об э́том?
В таки́х печа́льных размышле́ниях дошла́ Э́рна до до́ма корми́лицы и постуча́лась, но, не получи́в отве́та, откры́ла дверь (в стране́ ещё не зна́ли замко́в) и вошла́ внутрь, что́бы обожда́ть корми́лицу: э́то она́ иногда́ де́лала и ра́ньше, когда́ её не застава́ла.
Au palais, le jour où la princesse Erna fêta ses quinze ans – âge de la maturité pour une jeune fille selon les lois du pays – on servit un dîner somptueux et on donna un bal magnifique. Le lendemain matin, la bienveillante Erna rassembla quelques mets de choix, reliefs de la fête de la veille, et, avec son panier sous le coude, elle monta à travers les montagnes pour se rendre, quelque six kilomètres plus haut, chez sa nourrice - à laquelle elle était profondément attachée.
Contrairement à l’accoutumée, cette marche matinale et l'air pur des alpages ne la réjouirent pas. Toutes ses pensées tournaient autour de ces étranges observations qu’elle avait faites la veille durant le bal. Son âme était claire et innocente, comme la neige éternelle des montagnes, mais son intuition féminine, son œil perspicace et sa maturité lui en disaient beaucoup : elle ne pouvait se dissimuler les regards langoureux que s’étaient échangés les jeunes danseurs et danseuses. Et pas une fois un seul de ces regards ne s’était posé sur elle : dans les yeux des garçons elles n’avait observé qu'obéissance et dévouement ; dans leurs sourires respectueux et leurs révérences, elle n’avait perçu que les signes d’une politesse raffinée à son égard. Et toujours chez eux cette inévitable, cette terrible nuance de regret !
"Suis-je vraiment si laide ? Suis-je un monstre, un monstre si abominable que personne n'ose même me le dire ?"
Emplie de ces tristes réflexions, Erna atteignit la maison de la nourrice et frappa, mais ne recevant pas de réponse, elle ouvrit la porte (le pays ne connaissait pas encore l’usage des serrures). Elle entra pour attendre, comme elle en avait parfois l’habitude, lorsqu’à son arrivée la nourrice était absente.
-
Episode 5 – L’étoile bleue
Си́няя звезда́ – L’étoile bleue
Пя́тый эпизо́д - Еpisode cinq
Принце́ссе Э́рне шёл пятна́дцатый год. Она́ была́ кре́пкой, си́льной де́вушкой и тако́й высо́кой, что превыша́ла на це́лую го́лову са́мого ро́слого мужчи́ну. Была́ одина́ково иску́сна как в вышива́нии лёгких тка́ней, так и в игре́ на а́рфе… В броса́нии мяча́ не име́ла сопе́рников и ходи́ла по го́рным обры́вам, как ди́кая коза́. Доброта́, уча́стие, справедли́вость, сострада́ние излива́лись из неё, подо́бно луча́м, дающи́м вокру́г свет, тепло́ и ра́дость. Никогда́ не устава́ла она́ в по́мощи больны́м, ста́рым и бе́дным. Уме́ла перевя́зывать ра́ны и зна́ла де́йствие и приро́ду лече́бных трав. И́стинный дар небе́сного царя́ земны́м короля́м заключа́лся в её чуде́сных рука́х: возлага́я их на золоту́шных и страда́ющих паду́чей, она́ изле́чивала э́ти неду́ги. Наро́д боготвори́л её и повсю́ду провожа́л благослове́ниями. Но ча́сто, о́чень ча́сто лови́ла на себе́ чу́ткая и не́жная Э́рна бегу́чие взгля́ды, в кото́рых ей чу́вствовалась молчали́вая жа́лость, та́йное соболе́знование…
«Мо́жет быть, я не така́я, как все?» – ду́мала принце́сса и спра́шивала свои́х фре́йлин:
– Скажи́те мне, дороги́е подру́ги, краси́ва я или́ нет?
И так как в Эрноте́рре никто́ не лгал, то придво́рные деви́цы отвеча́ли ей чистосерде́чно:
– Вас нельзя́ назва́ть, принце́сса, краса́вицей, но, бесспо́рно, вы миле́е, умне́е и добре́е всех де́вушек и дам на све́те. Пове́рьте, то же са́мое скаже́т вам и тот челове́к, кото́рому суждено́ бу́дет стать ва́шим му́жем. А ведь мы, же́нщины, плохи́е су́дьи в же́нских пре́лестях.
И ве́рно: им бы́ло тру́дно суди́ть о нару́жности Э́рны. Ни ро́стом, ни те́лом, ни сложе́нием, ни черта́ми лица́ – ниче́м она́ не была́ хоть отдалённо похо́жа на же́нщин Эрноте́рры.
La princesse Erna allait sur ses quinze ans. C'était une fille solide, pleine de force et si grande qu'elle dépassait d’une tête entière le gaillard le plus grand du pays. Elle était aussi douée pour broder de fines étoffes que pour jouer de la harpe... Elle n'avait pas de rivaux pour lancer la balle ou gambader telle une chèvre sauvage par les ravins de montagne. La gentillesse, la convivialité, la justice et la compassion rayonnaient d'elle, répandant tout autour lumière, chaleur et joie. Jamais elle ne se lassait de venir en aide aux malades, aux vieillards et aux pauvres. Elle savait panser les plaies et connaissait les herbes médicinales, leurs principes et leurs bienfaits. Le vrai cadeau du Roi céleste offert aux rois terrestres, elle le tenait entre ses mains miraculeuses qui guérissaient des écrouelles et de l’épilepsie. Le peuple la comblait de bénédictions et lui vouait grande dévotion. Mais souvent, très souvent, la sensible et douce Erna surprenait des regards fuyants, dans lesquels elle percevait une forme de pitié silencieuse, une compassion cachée...
"Peut-être que je ne suis pas comme tout le monde ?" pensait alors la princesse, et, un jour, elle demanda à ses demoiselles d'honneur :
– Dites-moi, mes douces amies, suis-je belle ou non ?
Et comme personne à Ernoterra ne mentait jamais, les dames de la cour lui répondirent avec sincérité :
– Princesse, on ne peut pas dire que vous êtes une beauté, mais, sans aucun doute, vous êtes la plus douce, la plus intelligente et la plus gentille de toutes les jeunes filles et dames du royaume. Croyez-nous, l'homme qui est destiné à devenir votre époux vous dira la même chose. Mais nous, qui sommes des femmes, sommes de bien mauvais juges en matière de charmes féminins.
A juste titre il leur était difficile de qualifier l'apparence d'Erna. Ni par la taille, le corps ou la carrure, ni par les traits de son visage, elle ne ressemblait, même de loin, aux autres femmes d'Ernoterra.
-
Episode 4 – L’étoile bleue
Си́няя звезда́ – L’étoile bleue
Четвёртый эпизо́д - Еpisode quatre
Де́вочка ме́жду тем росла́ по дням и дурне́ла по часа́м. А так как она́ свое́й дурноты́ ещё не понима́ла, то в по́лной беззабо́тности кре́пко спала́, с аппети́том ку́шала и была́ превесёлым и прездоро́вым ребёнком. К трём годка́м для всего́ двора́ ста́ло очеви́дным её порази́тельное схо́дство с портре́тами Э́рна Вели́кого. Но уже́ в э́том не́жном во́зрасте она́ обнару́живала свои́ преле́стные вну́тренние ка́чества: доброту́, терпе́ние, кро́тость, внима́ние к окружа́́ющим, любо́вь к лю́дям и живо́тным, я́сный, живо́й, то́чный ум и всегда́шнюю приве́тливость.
О́коло э́того вре́мени короле́ва одна́жды пришла́ к королю́ и сказа́ла ему́:
– Госуда́рь мой и дорого́й супру́г. Я хочу́ проси́ть у вас большо́й ми́лости для на́шей до́чери.
– Проси́те, возлю́бленная моя́ супру́га, хотя́ вы зна́ете са́ми, что я ни в чём не могу́ отказа́ть вам.
– Дочь на́ша подраста́ет, и, по-ви́димому, Бог посла́л ей совсе́м необы́чный ум, кото́рый перегоня́ет её теле́сный рост. Ско́ро насту́пит тот роково́й день, когда́ до́брая, ненагля́дная Э́рна убеди́тся путём сравне́ния в том, как исключи́тельно некраси́во её лицо́. И я бою́сь, что э́то созна́ние принесёт ей о́чень мно́го го́ря и бо́ли не то́лько тепе́рь, но и во всей её бу́дущей жи́зни.
– Вы пра́вы, дорога́я супру́га. Но како́ю же мое́ю ми́лостью ду́маете вы отклони́ть или́ смягчи́ть э́тот неизбе́жный уда́р, гото́вящийся для на́шей столь люби́мой до́чери?
– Не гне́вайтесь, госуда́рь, е́сли моя́ мысль пока́жется вам глу́пой. Необходи́мо, что́бы Э́рна ни́когда не ви́дела своего́ отраже́ния в зе́ркале. Тогда́, е́сли чей-нибу́дь злой или́ неосторо́жный язы́к и ска́жет ей, что она́ некраси́ва, – она́ всё-таки никогда́ не узна́ет всей кра́йности своего́ безобра́зия.
– И для э́того вы хоте́ли бы?
– Да… Чтобы́ в Эрноте́рре не оста́лось ни одного́ зе́ркала!
Коро́ль заду́мался. Пото́м сказа́л:
– Э́то бу́дет больши́м лише́нием для на́шего до́брого наро́да. Благодаря́ зако́ну моего́ вели́кого пра́щура о равнопра́вии поло́в же́нщины и мужчи́ны Эрноте́рры одина́ково коке́тливы. Но мы зна́ем глубо́кую любо́вь к нам и испы́танную пре́данность на́шего наро́да короле́вскому до́му и уве́рены, что он охо́тно принесёт нам э́ту ма́ленькую же́ртву. Сего́дня же я изда́м и оповещу́ чере́з геро́льдов ука́з наш о повсеме́стном изъя́тии и уничтоже́нии зерка́л, как стекля́нных, так и металли́ческих, в на́шем короле́встве.
Коро́ль не оши́бся в своём наро́де, кото́рый в те сча́стливые времена́ составля́л одну́ те́сную семью́ с короле́вской фами́лией. Эрноте́рраны с больши́м сочу́вствием по́няли, каки́е делика́тные моти́вы руководи́ли короле́вским повеле́нием, и с гото́вностью отда́ли госуда́рственной стра́же все зеркала́ и да́же зерка́льные оско́лки. Пра́вда, шутники́ не воздержа́лись от весёлой демонстра́ции, пройдя́ ми́мо дворца́ с взлохма́ченными волоса́ми и с ли́цами, вы́мазанными гря́зью. Но когда́ наро́д смеётся, да́же с отте́нком сати́ры, мона́рх мо́жет спать споко́йно.
Же́ртва, принесённая королю́ по́дданными, была́ тем значи́тельнее, что все го́рные ручьи́ и ручейки́ Эрноте́рры бы́ли о́чень бы́стры и поэ́тому не отража́ли предме́тов.
Pendant ce temps, la petite Erna grandissait de jour en jour et enlaidissait d’heure en heure. Comme elle n'avait pas conscience de la tare qui l’affligeait, la nuit elle dormait d’un sommeil profond, dans une insouciance totale, et, durant la journée, elle mangeait de bon appétit. Elle était une enfant joyeuse et pleine de vie. Vers l'âge de trois ans, sa ressemblance frappante avec les portraits d'Ern le Grand devint pour tous les courtisans une évidence. Mais dès cet âge tendre, elle révéla ses belles qualités intérieures faites de gentillesse, de patience et de douceur. Son esprit clair, vif et précis nourrissait son éternelle convivialité, son attention aux autres, son amour des personnes et des animaux.
C’est vers cette époque qu’un jour la reine s’approcha du roi et lui dit :
– Mon souverain et cher mari, je désire vous demander une grande faveur pour notre fille.
– Demandez, mon épouse bien-aimée, vous savez vous-même que je ne peux rien vous refuser.
– Notre fille grandit et, apparemment, Dieu l’a dotée d’un esprit exceptionnel, qui se développe bien plus vite que son corps. Bientôt viendra le jour fatidique où notre gentille et bien-aimée Erna se rendra compte, en se comparant aux autres, de la laideur de son visage. Et j'ai peur que cette révélation ne lui procure beaucoup de chagrin et de douleur, non seulement le jour où cela arrivera, mais pour le reste de sa vie.
– Vous avez raison, chère épouse. Mais par quelle grâce pensez-vous détourner ou adoucir ce choc inévitable qui se prépare pour notre fille si chère ?
– Ne vous fâchez pas, seigneur, si mon idée vous semble ridicule, mais il faudrait qu'Erna ne voie jamais son reflet dans une glace. Ensuite, si une langue perverse ou insouciante lui dit qu'elle est vilaine, elle ne saura jamais toute l'étendue de sa laideur.
- Et pour cela vous désireriez…
- Oui... qu'il ne reste plus un seul miroir à Ernoterra !
Le roi réfléchit puis il dit :
– Ce sera, certes, une grande privation pour notre bon peuple. Depuis la loi d'égalité des sexes que promulgua mon grand ancêtre, les hommes de notre royaume sont tout aussi coquets que les femmes. Mais nous connaissons l'amour profond qu’ils nous portent et leur fidèle dévouement à la maison royale : nous sommes convaincus que tous feront volontiers ce petit sacrifice. Dès aujourd'hui, je publierai un décret et, par les hérauts, nous en informerons nos sujets, afin que tous les miroirs - qu’ils soient en verre ou en métal - soient détruits et bannis d’Ernoterra.
Le roi ne se trompait pas sur son peuple qui, en ces temps heureux, avait un attachement filial à la famille royale. Les Ernoterriens, avec une grande sympathie, comprirent quels motifs délicats guidaient le commandement de leur souverain et remirent volontiers tous leurs miroirs - et même les éclats de miroirs brisés - à la garde royale. Certes, quelques farceurs ne purent s’abstenir d’organiser une joyeuse manifestation en défilant devant le palais, les cheveux ébouriffés, après s’être recouverts le visage de boue. Mais quand le bon peuple rit, même avec une touche de satire, le monarque peut dormir en toute sérénité.
Le sacrifice demandé par le roi à ses sujets était d'autant plus significatif que les ruisseaux et les petits torrents de montagne d'Ernoterra étaient si impétueux que rien jamais ne s’y reflétait.
-
Episode 3 – L’étoile bleue
Wildine Charlemagne, La fête 2, ? Си́няя звезда́ – L’étoile bleue
Тре́тий эпизод - Еpisode trois
До́брый коро́ль Э́рн XXIII [два́дцать тре́тий] отлича́лся выдаю́щейся красото́й и жена́т был по стра́стной любви́ на са́мой прекра́сной де́вушке госуда́рства. Но дете́й у них не бы́́ло о́чень до́лго: це́лых де́сять лет, счита́я от сва́дьбы. Мо́жно предста́вить себе́ ликова́ние наро́да, когда́ на оди́ннадцатом году́ он услы́шал долгожда́нную весть о том, что его́ люби́мая ла́сковая короле́ва гото́вится стать ма́терью. Наро́д ра́довался вдвойне́: и за короле́вскую чету́, и потому́, что вновь восстана́вливался по прямо́й ли́нии сла́вный род ска́зочного Э́рна. Че́рез шесть ме́сяцев он с восто́ргом услыха́л о благополу́чном рожде́нии принце́ссы Э́рны XIII [трина́дцатой] . В э́тот день не бы́ло ни одного́ челове́ка в Эрноте́рре, не испи́вшего по́лную ча́шу вина́ за здоро́вье инфа́нты.
Не весели́лись то́лько во дворце́. Придво́рная повиту́ха, едва́ приня́вши младе́нца, сра́зу покача́ла голово́й и го́рестно почмо́кала языко́м. Короле́ва же, когда́ ей принесли́ и показа́ли де́вочку, всплесну́ла ладо́нями и воскли́кнула:
– Ах, Бо́же мой, кака́я дурну́шка! – И залила́сь слеза́ми. Но, впро́чем, то́лько на мину́тку. А пото́м, протяну́вши ру́ки, сказа́ла:
– Нет, нет, да́йте мне поскоре́е мою́ кро́шку, я буду́ её лю́бить вдво́е за то, что она́, бе́дная, так некраси́ва.
Чрезвыча́йно был огорчён и августе́йший роди́тель.
– На́до же бы́ло судьбе́ оказа́ть таку́ю жесто́кость! – говори́л он. – О при́нцах-уро́дах в на́шей дина́стии мы слыха́ли, но принце́сса-дурну́шка впе́рвые появи́лась в дре́внем ро́де Э́рнов! Бу́дем моли́ться о том, что́бы её теле́сная некраси́вость уравнове́силась прекра́сными дара́ми души́, се́рдца и ума́.
То же са́мое повтори́л и ве́рный наро́д, когда́ услы́шал о некраси́вой нару́жности новорождённой инфа́нты.
Le bon roi Ern XXIII [vingt-trois] se distinguait par une beauté exceptionnelle. Il s’était marié par passion et amour à la plus belle fille du pays. Mais pendant longtemps les deux époux ne purent avoir d’enfant : ils durent pour cela patienter plus de dix ans. On peut imaginer la joie du peuple quand, à la onzième année, il apprit la nouvelle tant attendue : la très chère et affectueuse reine se préparait à devenir mère. Les gens étaient doublement heureux : pour le couple royal lui-même, et parce que la dynastie glorieuse du fabuleux Ern se trouvait à nouveau dotée d’un descendant direct. Six mois plus tard, ils furent ravis d'apprendre la naissance à terme de la princesse Erna XIII [treize]. Ce jour-là, il ne se trouva pas une seule personne à Ernoterra qui ne bût une coupe débordante de vin à la santé de l'infante.
Мais au palais nul n’avait le cœur à se réjouir. La sage-femme de la cour, venant tout juste de se saisir du nouveau-né, secoua la tête et tristement se mordit la lèvre. Quand on présenta l’enfant à la Reine, celle-ci leva les bras au ciel et s'écria :
- Oh, mon Dieu, mon Dieu qu’elle est laide ! Et elle fondit en larmes. Mais presque tout de suite elle se reprit. Tendant les mains, elle dit :
– Non matrone, donne-moi mon bébé que je le serre sur mon cœur. Cette pauvre enfant... si laide... Eh bien, je saurai l’aimer deux fois plus !
L’ auguste père en fut également extrêmement bouleversé :
– Pourquoi a-t-il fallu que le destin nous soit si cruel ! dit-il. Nous savions qu’il y avait eu des princes monstrueux dans notre famille, mais voici qu’une vilaine princesse est née pour la première fois dans l’ancienne dynastie ernienne ! Prions pour que les dons de son âme, de son cœur et de son esprit viennent contrebalancer la laideur de son corps et de son visage !
Le peuple fidèle se répéta la même chose lorsqu'il eut vent de la laideur de l’infante.
-
Episode 2 – L’étoile bleue
Mosaïque vandale de Carthage, Ve-VIe siècle Си́няя звезда́ – L’étoile bleue
Второ́й эпизо́д - Еpisode deux
И вот под оте́ческой, му́дрой и до́брой вла́стью короле́й Э́рнов расцвела́ роско́шно Эрноте́рра и зажила́ неви́нной, по́лной, чуде́сной жи́знью, не зна́я ни войн, ни преступле́ний, ни нужды́ в тече́ние це́лых ты́сячи лет.
В ста́ром тысячеле́тнем короле́вском за́мке ещё сохрани́лись, как па́мять, не́которые предме́ты, принадлежа́вшие при жи́зни Э́рну Пе́рвому: его́ ла́ты, его́ шлем, его́ меч, его́ копьё и не́сколько непоня́тных слов, кото́рые он вы́резал остриём кинжа́ла на стене́ свое́й охо́тничьей ко́мнаты. Тепе́рь уже́ никто́ из эрнотерра́нов не смог бы подня́ть э́той брони́ хотя́ бы на дюйм от земли́, и́ли взмахну́ть э́тим мечо́м, хотя́ бы да́же взяв его́ обе́ими рука́ми, и́ли прочита́ть короле́вскую на́дпись. Сохрани́лись та́кже три изображе́ния самого́ короля́: одно́ – про́фильное, в мельча́йшей моза́ике, друго́е – лицево́е, кра́сками, тре́тье – изва́янное в мра́море.
И на́до сказа́ть, что все э́ти три портре́та, сде́ланные с большо́ю любо́вью и вели́ким иску́сством, бы́ли предме́том постоя́нного огорче́ния жи́телей, обожа́вших своего́ пе́рвого мона́рха. Су́дя по ним, не остава́лось никако́го сомне́ния в том, что Вели́кий, Му́дрый, Справедли́вый, Свято́й Эрн – отлича́лся исключи́тельной, выходя́щей из ря́да вон некраси́востью, почти́ уро́дством лица́, в кото́ром, впро́чем, не бы́ло ничего́ зло́бного и́ли отта́лкивающего. А ме́жду тем эрноте́рраны всегда́ горди́лись свое́й национа́льной красото́ю и безобра́зную нару́жность пе́рвого короля́ проща́ли то́лько за легенда́рную красоту́ его́ души́.
Зако́н насле́дственного схо́дства у люде́й зна́ет свои́ стра́нные капри́зы. Иногда́ ребёнок роди́тся непохо́жим ни на отца́ с ма́терью, да́же ни на дедо́в и пра́дедов, а внеза́пно на одного́ из отдалённейших пре́дков, отстоя́щих от него́ на мно́жество поколе́ний. Так и в дина́стии Э́рнов летопи́сцы отмеча́ли иногда́ рожде́ние о́чень некраси́вых сынове́й, хотя́ э́ти явле́ния с тече́нием исто́рии станови́лись всё бо́лее ре́дкими. Пра́вда, на́до сказа́ть, что э́ти уро́дливые при́нцы отлича́лись, как наро́чно, замеча́тельно высо́кими душе́вными ка́чествами: доброто́й, умо́м, весёлостью. Такова́я справедли́вая ми́лость судьбы́ к несча́стным августе́йшим уро́дам примиря́ла с ни́ми эрноте́рранов, весьма́ тре́бовательных в вопро́сах красоты́ ли́ний, форм и движе́ний.
Picasso, Les demoiselles d'Avignon, 1907 (détails) Ainsi, depuis ces temps anciens, sous le pouvoir protecteur, sage et bienveillant des rois erniens, Ernoterra prospéra dans toute sa splendeur et perpétua une vie innocente, riche et merveilleuse, à l’abri de tout besoin, ne connaissant ni guerre, ni crime, pendant un millier d'années.
Dans l'ancien château royal millénaire, certains objets qui avaient appartenu à Ern Premier furent conservés en souvenir : son armure, son casque, son épée, sa lance et plusieurs mots incompréhensibles qu'il avait lui-même gravés à la pointe d'un poignard sur le mur de la salle des trophées. Depuis, aucun Ernoterrien n’avait eu la force de soulever du sol son armure - ni même d’un pouce -, ou de se saisir de son estoc, même en le prenant des deux mains. Aucun, non plus, n’était capable de lire l'inscription royale qu’il avait jadis tracée dans la pierre. Trois portraits du roi lui survécurent : l'un, de profil, dans une toute petite mosaïque, un deuxième, le représentant de face sur un tableau ; quant au troisième, il s’agissait d’une sculpture taillée dans le marbre.
Dans notre récit, il nous faut là mentionner que ces trois portraits - pourtant réalisés avec grand amour et grand art - devinrent la cause d'un chagrin constant pour l’ensemble des habitants d’Ernoterra qui adoraient profondément leur premier monarque. En effet, à en juger par eux, il ne faisait aucun doute que le Grand, le Sage, le Juste et Saint Ern se distinguait par une laideur exceptionnelle, hors du commun. Son visage, en particulier, avait quelque chose de presque monstrueux, même si cependant, il ne reflétait rien de mauvais ni d’abject. Depuis ce temps, les Ernoterriens, toujours si fiers de leur beauté nationale, ne trouvaient pour excuse à la laideur de leur premier roi que la bonté légendaire de son âme.
Chez les êtres humains, les règles qui régissent les ressemblances héréditaires connaissent leurs propres et étranges caprices : parfois, un enfant naîtra sans ressembler à son père ou à sa mère - ni même à ses grands-parents ou arrière-grands-parents - mais de façon inopinée à l'un de ses ancêtres plus éloigné, distant de plusieurs générations.
Ainsi, au sein de la dynastie ernienne, les chroniqueurs notèrent parfois la naissance de fils très laids, même si ces phénomènes devinrent de plus en plus rares au cours de l'Histoire. Certes, doit-on rajouter, ces vilains princes se distinguaient, comme exprès, par des qualités spirituelles remarquablement élevées : gentillesse, intelligence, gaieté...
Une si belle miséricorde du destin réconcilia les Ernoterriens avec ces malheureux et monstrueux souverains, alors qu’eux-mêmes demeuraient très exigeants en matière de beauté comme au sujet de l’élégance des gestes et des corps.
-
Episode 1 – L’étoile bleue
Albert Bierstadt, Estes Park, Colorado, Whyte's Lake, 1877 Си́няя звезда́ – L’étoile bleue
Пе́рвый эпизод - Premier épisode
Давны́м-давно́, с незапа́мятных времён, жил на одно́м высо́ком плоского́рье ми́рный пасту́шеский наро́д, отделённый от всего́ све́та круты́ми ска́лами, глубо́кими про́пастями и густы́ми леса́ми. Исто́рия не по́мнит и не зна́ет, ско́лько веко́в наза́д взобра́лись на го́ры и прони́кли в э́ту страну́ зако́ванные в желе́зо, чужи́е, си́льные и высо́кие лю́ди, прише́дшие с ю́га.
Суро́вым во́инам о́чень понра́вилась откры́тая и́ми страна́ с её кро́тким наро́дом, уме́ренно тёплым кли́матом, вку́сной водо́й и плодоро́дною землёю, и они́ реши́ли навсегда́ в ней посели́ться. Для э́того совсе́м не на́до бы́ло её покоря́ть, и́бо обита́тели не ве́дали ни зла, ни ору́дий войны́. Всё завоева́ние заключа́лось в том, что желе́зные ры́цари сня́ли свои́ тяжёлые доспе́хи и пожени́лись на ме́стных краси́вейших де́вушках, а во главе́ но́вого госуда́рства поста́вили своего́ предводи́теля, великоду́шного, хра́брого Э́рна, кото́рого облекли́ короле́вской вла́стью, насле́дственной и неограни́ченной. В те далёкие наи́вные времена́ э́то ещё бы́ло возмо́жно.
О́коло ты́сячи лет прошло́ с той поры́. Пото́мки во́инов до тако́й сте́пени перемеша́лись че́рез перекрёстные бра́ки с пото́мками основны́х жи́телей, что уже́ не ста́ло ме́жду ни́ми никако́й ви́димой ра́зницы ни в языке́, ни в нару́жности: вне́шний о́браз дре́вних ры́царей соверше́нно поглоти́лся наро́дным эрноте́ррским обли́чьем и раствори́лся в нём. Стари́нный язы́к, почти́ забы́тый да́же короля́ми, употребля́ли то́лько при дворе́ и то лишь в са́мых торже́ственных слу́чаях и церемо́ниях и́ли и́зредка для изъясне́ния высо́ких чувств и поня́тий.
Па́мять об Э́рне Пе́рвом, Э́рне Вели́ком, Э́рне Свято́м оста́лась наве́ки бессме́ртной в ви́де прекра́сной, неувяда́ющей леге́нды, сотворённой це́лым наро́дом, подо́бной тем удиви́тельным сказа́ниям, кото́рые созда́ли инде́йцы о Гайава́те, фи́нны о Вейнеме́йнене, ру́сские о Влади́мире Кра́сном Со́лнышке, евре́и о Моисе́е, францу́зы о Шарлема́не.
Э́то он, Му́дрый Эрн, научи́л жи́телей Эрноте́рры хлебопа́шеству, огоро́дничеству и обрабо́тке желе́зной руды́. Он откры́л им пи́сьменность и иску́сство. Он же дал им нача́тки рели́гии и зако́на; рели́гия заключа́лась в чте́нии госпо́дней моли́твы на непоня́тном языке́, а основно́й зако́н был всего́ оди́н: в Эрноте́рре никто́ не сме́ет лгать. Мужчи́ны и же́нщины бы́ли им при́знаны одина́ково ра́вными в свои́х права́х и обя́занностях, а вся́кие ти́тулы и привиле́гии бы́ли им стёрты с пе́рвого дня вступле́ния на престо́л. Сам коро́ль носи́л лишь ти́тул «Пе́рвого слуги́ наро́да».
Эрн Вели́кий та́кже установи́л и зако́н о престо́лонасле́дии, по кото́рому насле́довали престо́л перворождённые: всё равно́ будь э́то сын или дочь, кото́рые вступа́ли в брак еди́нственно по своему́ ли́чному влече́нию.
Наконе́ц он же, Эрн Пе́рвый, зна́вший мно́гое о собла́знах, развра́те и зло́бе, царя́щих там, внизу́, в поки́нутых им образо́ванных стра́нах, повеле́л разру́шить и сде́лать навсегда́ недосяга́емой ту стра́шную го́рную тропу́, по кото́рой впервы́е вскара́бкались с невероя́тным трудо́м наве́рх он сам и его́ сла́вная дружи́на.
Il y a très longtemps, depuis des temps immémoriaux, un peuple de bergers pacifiques vivait sur un haut plateau, séparé du reste du monde par des falaises abruptes, des gouffres sans fond et des forêts profondes. L'histoire ne se souvient pas et ne sait plus comment, des siècles auparavant, des étrangers, des hommes forts et grands, bardés de fer, venus du sud, escaladèrent un jour ces montagnes et entrèrent dans leur pays.
La contrée que découvrirent ces farouches guerriers leur parut ravissante : son peuple était doux, son climat modérément chaud, ses eaux limpides et ses terres fertiles. Ils décidèrent de s'y installer pour toujours. Pour cela, il ne leur fut point nécessaire de batailler, car ceux qui vivaient là ne connaissaient ni le mal, ni les armes de guerre. Toute la conquête se résuma par le fait que les chevaliers de fer déposèrent leur lourde armure et épousèrent les plus belles filles du pays. A la tête du nouvel état, ils placèrent leur chef, le généreux et courageux Ern, qui fut investi du pouvoir royal, héréditaire et absolu. Dans ces temps anciens, empreints de naïveté, de telles choses étaient encore possibles.
Environ mille ans s’écoulèrent. Les descendants des guerriers s’étaient si bien mélangés, par des mariages croisés, avec les descendants des premiers habitants, qu'il n'y avait plus de différence visible entre les uns et les autres, ni dans la langue ni dans l’apparence physique : l'image des anciens chevaliers s’était complètement dissoute, absorbée, dans les traits communs à tous les Ernoterriens. Leur ancienne langue, presque oubliée même par les rois, ne fut plus utilisée qu'à la cour et puis, plus tard, seulement lors de grandes occasions et lors des cérémonies les plus solennelles, ou, parfois, pour exprimer des sentiments recherchés ou des concepts élevés.
Le souvenir d'Ern Premier, Ern le Grand, Ern le Saint resta à jamais immortel sous la forme d'une belle et éternelle légende créée par tout un peuple, pareille aux histoires étonnantes que racontent les Iroquois à propos de leur chef Hiawatha, les Finlandais au sujet de Weinemeinen le chamane, les Russes sur Vladimir le Soleil Rouge, les Juifs concernant Moïse ou les Français à propos de Charlemagne.
C'est lui, Ern le Sage, qui avait enseigné aux habitants d'Ernoterra l'agriculture, l'horticulture et le travail du minerai de fer. Il les avait initiés à l'écriture et à l'art. Il leur avait légué les fondements de leurs lois et de leur religion - religion qui consistait à lire une prière au Seigneur dans un langage incompréhensible. Quant à la loi fondamentale, elle stipulait seulement qu’à Ernoterra, personne n’oserait mentir. Les hommes et les femmes furent reconnus par lui comme égaux en droits et devoirs, et tous les titres et privilèges se trouvèrent abolis dès le premier jour de son accession au trône. Le roi lui-même ne portant plus que le titre de « Premier serviteur du peuple ».
Ern le Grand établit également les règles de succession selon lesquelles le premier-né accéderait au trône : peu importait que ce fût un garçon ou une fille. Il décréta aussi que dans son royaume on se marierait uniquement selon ses propres inclinations.
Enfin, c’est lui, Ern Premier, qui en savait beaucoup sur les tentations, la débauche et la méchanceté qui régnaient plus bas - dans ces contrées civilisées qu’il avait abandonnées -, qui ordonna qu’on détruisît et rendît à jamais inaccessible le vertigineux sentier de montagne qu’il avait, jadis, avec tant de difficultés, gravi le premier, accompagné de sa glorieuse troupe.
Florian Veille, un Gallois, 2011 -
L’étoile bleue – Présentation
Синяя свезда - L’étoile bleue
Александр Куприн – Alexandre Kouprine (1927)
traduit par
Georges Fernandez (2021)
Notes sur la traduction
Voici un petit conte d’Alexandre Kouprine, un auteur russe moins célèbre mais au style très pur. Sa lecture – en russe - sera aisée pour des élèves, étudiants ou amateurs de la langue russe. Pour cela, afin d’en offrir le meilleur parti, j’ai posé les accents toniques sur les mots, ce ‘sacré’ accent tonique russe qui ne cesse de changer de place et qu’on souhaiterait parfois – comme en français – clouer à un seul endroit !
J’ai découpé la nouvelle en petits épisodes afin d’en rendre la lecture plus facile, que j’ai illustrés d’images glanées ci-et-là sur le Web.
La version sonore russe est lue par différents interprètes dont je n’ai pu retrouver les noms. La version sonore française est lue par Michel Bricard, à qui j’adresse mes remerciements.
Autres remerciements :
- Svetlana Weiss qui m’a accompagné tout au long de la traduction ;
- Olga Moutouh pour sa relecture, ses remarques et ses corrections ‘côté russe’ ;
- Bernard Pollet pour la relecture ‘côté français’.Conception Web : Eléna Ogievetsky – EK-PRINT-WEBDESIGN, que je remercie chaleureusement.
Bonne lecture à vous !
Georges Fernandez, Mars 2021 © -
Alexandre Kouprine – Courte biographie
Alexandre Ivanovitch Kouprine - Александр Иванович Куприн (1870-1938) Alexandre Kouprine (Александр Куприн)
Courte biographie
Alexandre Kouprine (1870-1938)...
Alexandre Ivanovitch Kouprine (Александр Иванович Куприн) naît en 1870 dans la région de la Volga, à 500 kilomètres au sud-est de Moscou au sein d’une famille aristocratique.
Après être passé comme la plupart des jeunes de la noblesse russe par l’école militaire puis avoir servi comme sous-lieutenant durant quatre années dans les troupes impériales, il doit abandonner la voie des armes suite à d’un ‘incident’ survenu alors qu’il se rendait à Saint-Pétersbourg afin de tenter le concours d’entrée à l’Académie Nikolaev de l'état-major général : il aurait durant le trajet poussé un officier de police à l’eau ! et pour cela est interdit d’examens…
Une perte, peut-être, pour l’armée du Tsar, un bien sûrement pour la littérature russe…
En 1894 , Kouprine prend sa retraite de lieutenant, s'installe à Kiev et décide alors de se consacrer à l’écriture. Dans les années qui suivent, ses nombreux voyages à travers le pays, l'exercice de plusieurs métiers (il essaya même de devenir moine !), la rencontre de nombre de gens de toute condition, constitueront autant d'expériences propres à nourrir sa verve littéraire.
En 1901, il s'installe à Saint-Pétersbourg et en 1905. Parmi les œuvres les plus significatives d’Alexandre Kouprine ('La Fosse aux filles' [Яма], Oléssia [Олеся], 'Le Bracelet de grenats' [Гранатовый браслет], 'Gambrinus' [Гамбринус]) en 1905 est publié ‘Le Duel’ (Поединок) – portée plusieurs fois à l’écran : Voir en russe sur Youtube la version de 1957 réalisée par Vladimir Petrov (Владимир Петров).
Après la Révolution d’Octobre 1917, et avoir un temps tenté de ‘collaborer’ avec le nouveau régime bolchevique (il rencontrera même Lénine !), il s’installe en décembre 1919 d’abord à Tallinn en Estonie, puis en France, dès juillet 1920, où il passera les 17 années suivantes, sombrant dans l’alcoolisme, thème récurrent dans une partie de son œuvre.
C’est à Paris que sera donc publiée pour la première fois la nouvelle ‘Le Destin’ (1923).
En 1937, sentant que sa fin est proche, il rentre dans son pays natal – devenu entre temps l’URSS – où il décède l’année suivante, en 1938, d’un cancer de l’œsophage.
-
En mauvaise compagnie – Conclusion
La tombe de Maroussia В дурном обществе – En mauvaise compagnie
Заключение - Conclusion
Вскоре после описанных событий члены «дурного общества» рассеялись в разные стороны. Остались только «профессор», по-прежнему, до самой смерти, слонявшийся по улицам города, да Туркевич, которому отец давал по временам кое-какую письменную работу. Я со своей стороны пролил немало крови в битвах с еврейскими мальчишками, терзавшими «профессора» напоминанием о режущих и колющих орудиях.
Штык-юнкер и тёмные личности отправились куда-то искать счастья. Тыбурций и Валек совершенно неожиданно исчезли, и никто не мог сказать, куда они направились теперь, как никто не знал, откуда они пришли в наш город.
Старая часовня сильно пострадала от времени. Сначала у неё провалилась крыша, продавив потолок подземелья. Потом вокруг часовни стали образовываться обвалы, и она стала ещё мрачнее; ещё громче завывают в ней филины, а огни на могилах тёмными осенними ночами вспыхивают синим зловещим светом.
Только одна могила, огороженная частоколом, каждую весну зеленела свежим дёрном, пестрела цветами. Мы с Соней, а иногда даже с отцом, посещали эту могилу; мы любили сидеть на ней в тени смутно лепечущей берёзы, в виду тихо сверкавшего в тумане города. Тут мы с сестрой вместе читали, думали, делились своими первыми молодыми мыслями, первыми планами крылатой и честной юности.
Когда же пришло время и нам оставить тихий родной город, здесь же в последний день мы оба, полные жизни и надежды, произносили над маленькою могилкой свои обеты.
1885 г.
Peu de temps après les événements que nous venons de conter, les membres de la ‘mauvaise compagnie’ se dispersèrent. Seuls demeurèrent le Professeur - errant ainsi jusqu’à sa mort par les rues de la ville – et Turkévitch, qui survécut par la grâce de mon père qui lui confiait de temps en temps quelques menus travaux d’écriture.
Pour ma part, je dus longtemps en découdre - et parfois jusqu’au sang - avec les gamins juifs de mon âge qui tourmentaient le Professeur aux cris de "couteaux, ciseaux, aiguilles, épingles !"
Le junker Zaoussaïlov ainsi que toutes les autres sombres créatures qui avaient jusqu’alors hanté les souterrains de la vieille chapelle s’en étaient allés chercher meilleure fortune ailleurs. Tibour et Valek eux aussi avaient disparu, soudainement, sans que quiconque ne sût où ; tout comme personne n’avait pu jadis savoir d'où ils étaient venus.
La vieille chapelle souffrit les ravages du temps. Son toit d’abord s’écroula, s’effondrant à travers le plafond du souterrain, suivi, par la suite tout autour d’autres éboulements. Ses murs devinrent plus sombres encore. De nos jours, les hiboux y hurlent toujours, et par les sombres nuits d'automne, des tombes du vieux cimetière émanent de lugubres lueurs bleutées.
Parmi ces tombes, près d’une seule d’entre elles qu’on avait pris soin de protéger d'une palissade, l’herbe fraîche chaque printemps reverdissait et se couvrait de fleurs. Ma sœur et moi, parfois accompagnés de notre père, nous y rendions, aimant nous asseoir à l'ombre d'un bouleau qui doucement bruissait. Plus bas, la ville scintillait paisiblement, enveloppée de brume.
Là Sonia et moi lisions ensemble, laissions vagabonder nos pensées, partagions nos premiers émois, nos projets et nos rêves de jeunesse.
C’est là aussi, sur cette petite tombe, lorsque le temps fut venu pour nous de quitter notre paisible ville natale, que nous prononçâmes tous deux le jour de notre départ, le cœur plein de vie et d’espérance, nos vœux d’avenir.
1885 – Traduction 2022 ©
Maroussia et sa poupée -
En mauvaise compagnie – Chapitre 9 (05)
Le pardon de mon père В дурном обществе – En mauvaise compagnie
Кукла (IX.05) La poupée
Я всё ещё стоял на том же месте, как дверь кабинета отворилась, и оба собеседника вошли. Я опять почувствовал на своей голове чью-то руку и вздрогнул. То была рука отца, нежно гладившая мои волосы.
Тыбурций взял меня на руки и посадил в присутствии отца к себе на колени.
— Приходи к нам, — сказал он, — отец тебя отпустит попрощаться с моей девочкой. Она... она умерла.
Голос Тыбурция дрогнул, он странно заморгал глазами, но тотчас же встал, поставил меня на пол, выпрямился и быстро ушёл из комнаты.
Я вопросительно поднял глаза на отца. Теперь передо мной стоял другой человек, но в этом именно человеке я нашёл что-то родное, чего тщетно искал в нём прежде. Он смотрел на меня обычным своим задумчивым взглядом, но теперь в этом взгляде виднелся оттенок удивления и как будто вопрос. Казалось, буря, которая только что пронеслась над нами обоими, рассеяла тяжёлый туман, нависший над душой отца, застилавший его добрый и любящий взгляд... И отец только теперь стал узнавать во мне знакомые черты своего родного сына.
Я доверчиво взял его руку и сказал:
— Я ведь не украл... Соня сама дала мне на время…
— Д-да, — ответил он задумчиво, — я знаю... Я виноват перед тобою, мальчик, и ты постараешься когда-нибудь забыть это, не правда ли?Я с живостью схватил его руку и стал её целовать. Я знал, что теперь никогда уже он не будет смотреть на меня теми страшными глазами, какими смотрел за несколько минут перед тем, и долго сдерживаемая любовь хлынула целым потоком в моё сердце.
Теперь я его уже не боялся.
— Ты отпустишь меня теперь на гору? — спросил я, вспомнив вдруг приглашение Тыбурция.
— Д-да... Ступай, ступай, мальчик, попрощайся... — ласково проговорил он всё ещё с тем же оттенком недоумения в голосе. — Да, впрочем, постой... пожалуйста, мальчик, погоди немного.Он ушёл в свою спальню и, через минуту выйдя оттуда, сунул мне в руку несколько бумажек.
— Передай это... Тыбурцию... Скажи, что я покорнейше прошу его, — понимаешь?.. покорнейше прошу — взять эти деньги... от тебя... Ты понял?.. Да ещё скажи, — добавил отец, как будто колеблясь, — скажи, что если он знает одного тут... Фёдоровича, то пусть скажет, что этому Фёдоровичу лучше уйти из нашего города... Теперь ступай, мальчик, ступай скорее.
Я догнал Тыбурция уже на горе и, запыхавшись, нескладно исполнил поручение отца.
— Покорнейше просит... отец... — и я стал совать ему в руку данные отцом деньги.
Я не глядел ему в лицо. Деньги он взял и мрачно выслушал дальнейшее поручение относительно Фёдоровича.
В подземелье, в тёмном углу, на лавочке лежала Маруся. Слово «смерть» не имеет ещё полного значения для детского слуха, и горькие слёзы только теперь, при виде этого безжизненного тела, сдавили мне горло. Моя маленькая приятельница лежала серьёзная и грустная, с печально вытянутым личиком. Закрытые глаза слегка ввалились и ещё резче оттенились синевой. Ротик немного раскрылся, с выражением детской печали. Маруся как будто отвечала этою гримаской на наши слёзы.
«Профессор» стоял у изголовья и безучастно качал головой. Штык-юнкер стучал в углу топором, готовя, с помощью нескольких тёмных личностей, гробик из старых досок, сорванных с крыши часовни. Лавровский, трезвый и с выражением полного сознания, убирал Марусю собранными им самим осенними цветами. Валек спал в углу, вздрагивая сквозь сон всем телом, и по временам нервно всхлипывал.
J'étais là, toujours debout, au même endroit, lorsque la porte du bureau s'ouvrit et que mon père revint suivi de Tibour. Je sentis à nouveau une main se poser sur ma tête. J’en frissonnai. C'était celle de mon père qui me caressait doucement les cheveux.
Puis Tibour, devant lui, me prit dans ses bras et m’assit sur ses genoux.
- Tu viendras chez nous, petit. Ton père, le pan Juge, veux bien que tu dises un dernier au-revoir à Maroussia…
Puis après une hésitation il ajouta : - Elle… elle est morte...
Sa voix tremblait. Ses yeux cillèrent d’étrange façon puis immédiatement il se leva, me reposa sur mes deux pieds, se dressa de toute sa hauteur et quitta la maison d’un pas rapide.
Je levai un regard interrogateur sur mon père. C’était comme si un autre homme se tenait à ce moment devant moi, qu’en lui je découvrais un parent qui m’aimait et que vainement j'avais cherché jusqu’alors. Il me dévisageait. Son regard était pensif, comme d’habitude, mais à présent j’y voyais poindre une nuance d’embarras teinté d’interrogation. Il semblait que l'orage qui avait grondé et failli nous emporter tous deux avait dissipé l'épais brouillard qui planait sur son âme et me dissimulait ses yeux bienveillants et aimants.
Et c’est seulement alors que cet homme, lui mon père, commença à reconnaître en moi les traits de son propre fils…
Je pris sa main avec confiance :
- Je ne l’avais pas volée… lui dis-je. C’est Sonia elle-même qui me l’avait confiée...
- Oui, oui, répondit-il pensivement, je sais... C’est moi qui suis coupable, mon garçon. Un jour, tu essaieras de me pardonner, n'est-ce pas ?J’approchai vivement mes lèvres de sa main et commençai à la baiser. Je savais que plus jamais je n’aurais à subir son terrifiant regard, celui qu’il me jetait encore quelques minutes auparavant. Et tout l'amour que je lui portais et que j’avais si longtemps contenu déborda de mon cœur.
Je ne le craignais plus.
- Puis-je à présent monter à la vieille chapelle ? Ai-je votre permission ? demandai-je, me souvenant soudain de la proposition de Tibour.
- Oui, bien sûr... Vas-y, mon fils, va dire au revoir à ta petite protégée, me dit-il affectueusement. Puis avec toujours dans la voix la même nuance d’embarras il ajouta : Oui…, cependant, attends... s'il te plaît, Vassia mon garçon, attends un peu...
Il sortit du bureau. Une minute plus tard, il revint et me glissa dans les mains plusieurs billets.
- Donne cela à... à Tibour... Dis-lui que je le prie humblement... - entends-tu ? - ...très humblement de bien vouloir accepter cet argent... de ta part... Tu as compris ?…
...Dis-lui aussi, ajouta-t-il, comme s'il hésitait, dis-lui aussi que s'il connaît dans les parages un certain Fiodorovitch, alors précise-lui qu'il vaut mieux que cet homme quitte la ville au plus vite... Maintenant, va, mon garçon, vas-y vite…
Je rattrapai Tibour qui grimpait déjà le flanc de la colline et, tout essoufflé, je m’acquittai bien maladroitement des commandements de mon père.
- Mon père vous… Il vous prie humblement…
Et sans vouloir croiser son regard je lui glissai les billets que mon père m’avait demandé de lui remettre.
Il prit l'argent et écouta, la mine sombre, les recommandations concernant le dénommé Fiodorovitch.
***
La Mort : à l’oreille d’un enfant ce mot ne prend pas encore tout son sens.
Dans un coin envahi d’obscurité, Maroussia gisait, allongée sur un banc. Ce fut seulement alors, à la vue de ce corps sans vie, que des pleurs amers me vinrent et me serrèrent la gorge. Mon amie, ma douce Maroussia reposait, le visage émacié, sérieux et triste. Ses paupières fermées, teintées de cernes encore plus intenses, se creusaient légèrement. Sa petite bouche, à peine entrouverte, lui donnait une expression de tristesse enfantine.
Maroussia ainsi semblait répondre à nos larmes.
Le Professeur, au chevet de la couche mortuaire, balançait la tête d’un air indifférent. Le Junker Zaoussaïlov, à grands coups de hache, confectionnait - aidé en cela par d’autres sombres âmes - un cercueil à partir de vieilles planches arrachées au toit de la chapelle. Lavrovski, sobre pour une fois, avait recouvré pleine conscience. Il parsemait le corps sans vie de Maroussia de fleurs d'automne qu'il était allé lui-même cueillir. Valek s’était endormi dans un coin. Il frissonnait de tout son être et de temps en temps je l’entendais sangloter nerveusement.
