Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 4a
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 4-aя - Note 4
α
Конспект: ДИКАРЬ С БАРОМЕТРОМ. ЭПИЛЕПСИЯ. ЕСЛИ БЫ
До сих пор мне в жизни было ясно (недаром же у меня, кажется, некоторое пристрастие к этому самому слову «ясно»). А сегодня… Не понимаю.
Первое: я действительно получил наряд быть именно в аудиториуме 112, как она мне и говорила. Хотя вероятность была – 1500/10 000 000 = 3/20 000 (1500 – это число аудиториумов, 10 000 000 – нумеров). А второе… Впрочем, лучше по порядку.
Аудиториум. Огромный, насквозь просолнеченный полушар из стеклянных массивов. Циркулярные ряды благородно шарообразных, гладко остриженных голов. С лёгким замиранием сердца я огляделся кругом. Думаю, я искал: не блеснёт ли где над голубыми волнами юниф розовый серп – милые губы О. Вот чьи-то необычайно белые и острые зубы, похожие… нет, не то. Нынче вечером, в 21, О придёт ко мне – желание увидеть её здесь было совершенно естественно.
Вот – звонок. Мы встали, спели Гимн Единого Государства – и на эстраде сверкающий золотым громкоговорителем и остроумием фонолектор.
– Уважаемые нумера! Недавно археологи откопали одну книгу 20-го века. В ней иронический автор рассказывает о дикаре и о барометре. Дикарь заметил: всякий раз, как барометр останавливался на «дожде», – действительно шёл дождь. И так как дикарю захотелось дождя, то он повыковырял ровно столько ртути, чтобы уровень стал на «дождь» (на экране – дикарь в перьях, выколупывающий ртуть: смех). Вы смеётесь: но не кажется ли вам, что смеха гораздо более достоин европеец той эпохи. Так же, как и дикарь, европеец хотел «дождя», – дождя с прописной буквы, дождя алгебраического. Но он стоял перед барометром мокрой курицей. У дикаря, по крайней мере, было больше смелости и энергии и – пусть дикой – логики: он сумел установить, что есть связь между следствием и причиной. Выковыряв ртуть, он сумел сделать первый шаг на том великом пути, по которому…
Тут (повторяю: я пишу, ничего не утаивая) – тут я на некоторое время стал как бы непромокаемым для живительных потоков, лившихся из громкоговорителей. Мне вдруг показалось, что я пришёл сюда напрасно (почему «напрасно» и как я мог не прийти, раз был дан наряд?); мне показалось – всё пустое, одна скорлупа. И я с трудом включил внимание только тогда, когда фонолектор перешёл уже к основной теме: к нашей музыке, к математической композиции (математик – причина, музыка – следствие), к описанию недавно изобретённого музыкометра.
– … Просто вращая вот эту ручку, любой из вас производит до трёх сонат в час. А с каким трудом давалось это вашим предкам. Они могли творить, только доведя себя до припадков «вдохновения» – неизвестная форма эпилепсии. И вот вам забавнейшая иллюстрация того, что у них получалось, – музыка Скрябина – 20-й век. Этот чёрный ящик (на эстраде раздвинули занавес и там их древнейший инструмент) – этот ящик они называли «рояльным» или «королевским», что лишний раз доказывает, насколько вся их музыка…
И дальше – я опять не помню, очень возможно, потому что… Ну, да, скажу прямо: потому что к «рояльному» ящику подошла она – I-330. Вероятно, я был просто поражён этим её неожиданным появлением на эстраде.
Она была в фантастическом костюме древней эпохи: плотно облегающее чёрное платье, остро подчёркнуто белое открытых плечей и груди, и эта тёплая, колыхающаяся от дыхания тень между… и ослепительные, почти злые зубы…
Улыбка – укус, сюда – вниз. Села, заиграла. Дикое, судорожное, пёстрое, как вся тогдашняя их жизнь, – ни тени разумной механичности. И, конечно, они, кругом меня, правы: все смеются. Только немногие… но почему же и я – я?
Le sauvage et le baromètre. Épilepsie.
Jusqu’à maintenant, tout m’avait paru clair (c’est pourquoi j’ai une certaine partialité pour ce mot : « clair »), mais aujourd’hui je ne comprends pas.
Tout d’abord, j’ai réellement été convoqué à l’auditorium 112, comme elle me l’avait dit ; bien que la probabilité fût seulement de 500 sur 10 millions, ce qui fait 1 sur 20 000 (500 est le nombre des auditoria, 10 millions celui des numéros)¹. Ensuite… Mais procédons par ordre.
L’auditorium est un immense demi-globe de verre traversé par le soleil. Il est occupé par des rangées circulaires de têtes roses et lisses, aux cheveux impeccablement courts, semblables à des sphères. Je regardais autour de moi avec des battements de cœur, me demandant si je n’allais pas apercevoir, sur les vagues bleues des uniformes, le croissant rose des chères lèvres de O. J’entrevis des dents extraordinairement blanches et pointues, comme celles… Mais non, ce n’était pas elle. Le soir, à vingt et une heures, O devait venir me voir, et mon désir de la retrouver était tout à fait naturel.
A un signal, nous nous levâmes pour entonner l’Hymne de l’État unique ; sur l’estrade apparut notre spirituel phono-lecteur, tout brillant dans son haut-parleur d’or.
— Numéros, nos archéologues ont mis au jour un livre du xxe siècle. Un auteur, ironiquement, y raconte l’histoire du sauvage et du baromètre. Un sauvage avait remarqué qu’il pleuvait chaque fois que le baromètre s’arrêtait sur « pluie ». (Un sauvage couvert de plumes apparaît sur l’écran.) Comme le sauvage désirait la pluie, voilà que, justement, il fait couler le mercure du baromètre, juste assez pour l’arrêter sur « pluie » (rires). Vous riez, mais ne croyez-vous pas que l’Européen de ce temps était beaucoup plus risible ? Tout comme le sauvage, il désirait la « pluie », une pluie algébrique, mais il restait devant le baromètre comme une poule mouillée. Le sauvage, au moins, était beaucoup plus hardi et possédait une certaine logique ; bien que barbare, il avait su voir la relation entre la cause et l’effet. En vidant le réservoir de mercure, il faisait un premier pas sur le grand chemin que, depuis…
A ce moment (j’écris sans rien cacher, je le répète) je devins comme imperméable aux courants vivifiants qui se déversaient du haut-parleur. Il me sembla que j’étais venu inutilement (c’est tout-à-fait extraordinaire, comment aurais-je pu ne pas venir, puisque j’avais été convoqué ici ?), il me sembla que tout était vide, comme un coquillage. Je n’arrivai à concentrer mon attention qu’avec peine, au moment où le phono-lecteur passa au sujet principal : Notre musique, sa composition mathématique (la mathématique étant la cause et la musique l’effet). Il décrivit un appareil récemment inventé : le musicomètre.
— En tournant cette manette, n’importe qui parmi vous peut produire jusqu’à trois sonates à l’heure. Comparez cette facilité à la peine que devaient se donner vos ancêtres pour le même résultat. Ils ne pouvaient composer qu’en se plongeant dans un état d’« inspiration », forme inconnue d’épilepsie. Voici un spécimen très amusant de ce qu’ils obtenaient : un morceau de Scriabine, du xxe siècle². Cette boîte noire (un rideau s’ouvrit sur l’estrade, découvrant un instrument ancien), cette boîte noire était appelée « piano »…
Je ne me souviens plus du reste, probablement parce que… Je le dirai sans ambages, parce que I – I-330 - s’approcha du « piano », et je fus sans doute frappé par son apparition inopinée sur l’estrade.
Elle portait le costume fantastique d’une époque passée : son corps était serré dans une robe noire qui faisait vivement ressortir la blancheur de ses épaules et de sa poitrine. Sa respiration soulevait comme une ombre, une ombre tiède entre les seins. Et ses dents éblouissantes, presque diaboliques…
Elle laissa tomber sur nous un sourire qui était presque une morsure, s’assit et commença de jouer. Cette musique était sauvage, nerveuse, bigarrée, comme leur vie alors, sans l’ombre de mécanisme rationnel. Ceux qui m’entouraient riaient et avaient certainement raison. Quelques-uns seulement… mais pourquoi moi aussi je…
2- Alexandre Scriabine (Александр Николаевич Скрябин) (1871-1915) : pianiste, poète et compositeur russe. Il fut l'un des représentants les plus importants de l'avant-garde musicale russe à l'aube du XXe siècle.
