Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 29
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 29-я - Note 29
Конспект: НИТИ НА ЛИЦЕ. РОСТКИ. ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННАЯ КОМПРЕССИЯ
Странно: барометр идёт вниз, а ветра всё ещё нет, тишина. Там, наверху, уже началась – ещё неслышная нам – буря. Во весь дух несутся тучи. Их пока мало – отдельные зубчатые обломки. И так: будто наверху уже низринут какой-то город, и летят вниз куски стен и башен, растут на глазах с ужасающей быстротой – всё ближе, – но ещё дни им лететь сквозь голубую бесконечность, пока не рухнут на дно, к нам, вниз.
Внизу – тишина. В воздухе – тонкие, непонятные, почти невидимые нити. Их каждую осень приносит оттуда, из-за Стены. Медленно плывут – и вдруг вы чувствуете: что-то постороннее, невидимое у вас на лице, вы хотите смахнуть – и нет: не можете, никак не отделаться…
Особенно много таких нитей – если идти около Зелёной Стены, где я шёл сегодня утром: I назначила мне увидеться с нею в Древнем Доме – в той, нашей «квартире». Я уже миновал громаду Древнего Дома¹, когда сзади услышал чьи-то мелкие, торопливые шаги, частое дыхание. Оглянулся – и увидал: меня догоняла О.
Вся она была как-то по-особенному, законченно, упруго кругла. Руки и чаши грудей, и всё её тело, такое мне знакомое, круглилось и натягивало юнифу: вот сейчас прорвёт тонкую материю – и наружу, на солнце, на свет. Мне представляется: там, в зелёных дебрях, весною так же упрямо пробиваются сквозь землю ростки – чтобы скорее выбросить ветки, листья, скорее цвести.
Несколько секунд она молчала, сине сияла мне в лицо.
– Я видела вас – тогда, в День Единогласия.
– Я тоже вас видел… – И сейчас же мне вспомнилось, как она стояла внизу, в узком проходе, прижавшись к стене и закрыв живот руками. Я невольно посмотрел на её круглый под юнифой живот.
Она, очевидно, заметила – вся стала кругло-розовая, и розовая улыбка:
– Я так счастлива – так счастлива… Я полна – понимаете: вровень с краями. И вот – хожу и ничего не слышу, что кругом, а всё слушаю внутри, в себе…
Я молчал. На лице у меня – что-то постороннее, оно мешало – и я никак не мог от этого освободиться. И вдруг неожиданно, ещё синее сияя, она схватила мою руку – и у себя на руке я почувствовал её губы… Это – первый раз в моей жизни. Это была какая-то неведомая мне до сих пор древняя ласка, и от неё – такой стыд и боль, что я (пожалуй, даже грубо) выдернул руку.
– Слушайте – вы с ума сошли! И не столько это – вообще вы… Чему вы радуетесь? Неужели вы можете забыть о том, что вас ждёт? Не сейчас – так всё равно через месяц, через два месяца…
Она – потухла; все круги – сразу прогнулись, покоробились. А у меня в сердце – неприятная, даже болезненная компрессия, связанная с ощущением жалости (сердце – не что иное, как идеальный насос; компрессия, сжатие – засасывание насосом жидкости – есть технический абсурд; отсюда ясно: насколько, в сущности, абсурдны, противоестественны, болезненны все «любви», «жалости» и всё прочее, вызывающее такую компрессию).
Тишина. Мутно-зелёное стекло Стены – слева. Тёмно-красная громада – впереди. И эти два цвета, слагаясь, дали во мне в виде равнодействующей – как мне кажется, блестящую идею.
– Стойте! Я знаю, как спасти вас. Я избавлю вас от этого: увидать своего ребёнка – и затем умереть. Вы сможете выкормить его – понимаете, – вы будете следить, как он у вас на руках будет расти, круглеть, наливаться, как плод…
Она вся так и затряслась, так и вцепилась в меня.
– Вы помните ту женщину… ну, тогда, давно, на прогулке. Так вот: она сейчас здесь, в Древнем Доме. Идёмте к ней, и ручаюсь: я всё устрою немедля.
Я уже видел, как мы вдвоём с I ведём её коридорами – вот она уже там, среди цветов, трав, листьев… Но она отступила от меня назад, рожки розового её полумесяца дрожали и изгибались вниз.
– Это – та самая, – сказала она.
– То есть… – я почему-то смутился. – Ну да: та самая.
– И вы хотите, чтобы я пошла к ней – чтобы я просила её – чтобы я… Не смейте больше никогда мне об этом!
Согнувшись, она быстро пошла от меня. Будто ещё что-то вспомнила – обернулась и крикнула:
– И умру – да, пусть! И вам никакого дела – не всё ли вам равно?
Тишина. Падают сверху, с ужасающей быстротой растут на глазах – куски синих башен и стен, но им ещё часы – может быть, дни – лететь сквозь бесконечность; медленно плывут невидимые нити, оседают на лицо – и никак их не стряхнуть, никак не отделаться от них.
Я медленно иду к Древнему Дому. В сердце – абсурдная, мучительная компрессия…
Des fils sur le visage. Les jeunes tiges. Une compression contre nature.
C’est étrange : le baromètre descend toujours et le vent ne vient pas, tout est calme. Au-dessus de nous, une tempête que nous n’entendons pas s’est levée. Les nuages noirs courent à perdre haleine. Il y en a encore peu et ce sont seulement des lambeaux déchiquetés. C’est comme si là-haut on détruisait une ville et que des pans de murailles et de tours se précipitaient vers nous. Nous voyons ces ruines s’approcher de plus en plus et grossir, avec une vitesse vertigineuse, mais il leur faudra encore tomber pendant des journées entières à travers l’immensité bleue avant de s’écraser sur nous.
Ici, chez nous, c’est toujours le calme. Des fils fins, incompréhensibles et presque invisibles flottent dans l’air. Ils viennent, à chaque automne, de l’autre côté du Mur, et planent lentement. Vous sentez brusquement que vous avez quelque chose sur la figure, vous voulez vous en débarrasser et vous n’y arrivez pas…
Cela arrive surtout dans le voisinage du Mur Vert, où je suis allé ce matin : I m’avait donné rendez-vous à la Maison Antique, dans notre « appartement ».
J’apercevais déjà de loin la masse opaque et rouge de la vieille Maison lorsque j’entendis des pas menus et pressés derrière moi. Je me retournai et vis O, tout essoufflée, qui courait pour me rattraper.
Elle semblait étrangement ronde. Ses bras, sa poitrine, son corps, tout s’arrondissait et tendait son unif. Ses chairs semblaient sur le point de faire éclater l’étoffe fine et d’apparaître au grand jour. Je m’imagine que là-bas, dans les débris verts qui s’étendent au-delà du Mur, les jeunes tiges percent la terre de la même façon, tout aussi obstinément, pour donner au plus vite naissance à des branches, à des feuilles, à des fleurs.
Elle resta quelques instants devant moi sans rien dire, souriante : — Je vous ai vu le Jour de l’Unanimité ! dit-elle enfin.
— Moi aussi, je vous ai vue.
Je la revis immédiatement pressée contre le mur, se protégeant le ventre de ses mains.
Je jetai involontairement les yeux sur son ventre rond ; elle vit mon regard, rougit et me dit avec un sourire : — Je suis tellement heureuse, tellement heureuse… Vous comprenez, je suis pleine de joie jusqu’aux bords. Je n’entends rien autour de moi, mais j’écoute en moi, à l’intérieur de moi…
Je me taisais, quelque chose d’étranger perlait sur mon visage et je ne pouvais m’en débarrasser. Tout à coup, de plus en plus souriante, elle saisit ma main sur laquelle je sentis ses lèvres… C’était la première fois que cela m’arrivait dans ma vie. C’était une ancienne caresse que je ne connaissais pas encore.
J’en éprouvais une telle honte et une telle souffrance que j’arrachai ma main des siennes : — Vous êtes devenue folle. De quoi vous réjouissez-vous ? Pouvez-vous oublier ce qui vous attend ? Si ce n’est maintenant, ce sera dans un mois, dans deux mois…
Son sourire s’éteignit, ses rondeurs s’affaissèrent. Je sentis au cœur une compression désagréable, douloureuse même, mêlée à un sentiment de pitié. (Le cœur est une pompe idéale ; donc une compression de cet organe au moment de l’aspiration est techniquement absurde. C’est pourquoi tous ces « amours », « pitiés », etc., qui provoquent cette angoissante sensation, sont tellement contre nature et maladifs.)
Le silence nous enveloppait, nous avions, à gauche, le Mur Vert trouble, si terne, et, devant nous, la masse rouge sombre de la Maison Antique. Ces deux couleurs, en se fondant, me donnèrent une idée qui me sembla brillante.
— Attendez, je sais le moyen de vous sauver. Je vous éviterai l’horreur de ne voir votre enfant que pendant quelques instant pour mourir ensuite. Vous pourrez le nourrir, et vous comprenez, vous pourrez le voir grandir et mûrir comme un fruit dans vos bras.
Elle trembla toute et s’accrocha à mon unif.
— Vous vous rappelez cette femme, I, que nous avons rencontrée à la promenade il y a quelque temps ? Elle est ici, dans la vieille Maison. Allons la voir, je vous promets de tout arranger, sur-le-champ.
Je me voyais déjà la conduisant avec I par les couloirs et la menant parmi les feuilles, l’herbe et les fleurs. Mais elle recula, les pointes de son croissant rose tremblèrent et se courbèrent vers le bas.
— Vous voulez parler de… de l’autre ? dit-elle.
— C’est-à-dire que… — Je me troublai. — Oui, c’est elle.
— Et vous voulez que j’aille la voir, que je lui demande… que je… Ne me parlez plus jamais de cette femme.
Elle s’éloigna rapidement, le corps courbé en deux, et se retourna pour me crier : — Je mourrai, tant pis. Cela ne vous regarde pas, cela vous est égal !
Le silence revint. Des débris de murailles et de tours tombaient et grossissaient à vue d’œil ; ils allaient s’abattre avec une vitesse vertigineuse, mais ils avaient encore des heures, peut-être des jours, à dériver à travers l’infini bleu. Des fils flottaient lentement, invisibles ; ils se collaient à la figure et il était impossible de s’en débarrasser.
Je me dirigeai lentement vers la Maison Antique, le cœur douloureux, saisi d’une angoisse techniquement absurde.
