Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 25
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 25-я - Note 25
α
Конспект: СОШЕСТВИЕ С НЕБЕС. ВЕЛИЧАЙШАЯ В ИСТОРИИ КАТАСТРОФА. ИЗВЕСТНОЕ КОНЧИЛОСЬ
Когда, перед началом, все встали и торжественным медленным пологом заколыхался над головами гимн – сотни труб Музыкального Завода и миллионы человеческих голосов – я на секунду забыл всё: забыл что-то тревожное, что говорила о сегодняшнем празднике I, забыл, кажется, даже о ней самой. Я был сейчас тот самый мальчик, какой некогда в этот день плакал от крошечного, ему одному заметного пятнышка на юнифе. Пусть никто кругом не видит, в каких я чёрных несмываемых пятнах, но ведь я-то знаю, что мне, преступнику, не место среди этих настежь раскрытых лиц. Ах, встать бы вот сейчас и захлёбываясь выкричать всё о себе. Пусть потом конец – пусть! – но одну секунду почувствовать себя чистым, бессмысленным, как это детски синее небо.
Все глаза были подняты туда, вверх: в утренней, непорочной, ещё не высохшей от ночных слёз синеве – едва заметное пятно, то тёмное, то одетое лучами. Это с небес нисходил к нам Он – новый Иегова на аэро, такой же мудрый и любяще-жестокий, как Иегова древних. С каждой минутой Он всё ближе – и всё выше навстречу ему миллионы сердец – и вот уже Он видит нас. И я вместе с ним мысленно озираю сверху: намеченные тонким голубым пунктиром концентрические круги трибун – как бы круги паутины, осыпанные микроскопическими солнцами (– сияние блях); и в центре её – сейчас сидит белый, мудрый Паук – в белых одеждах Благодетель, мудро связавший нас по рукам и ногам благодетельными тенётами счастья.
Но вот закончилось это величественное Его сошествие с небес, медь гимна замолкла, все сели – и я тотчас же понял: действительно – всё тончайшая паутина, она натянута и дрожит, и вот-вот порвётся и произойдёт что-то невероятное…
Слегка привстав, я оглянулся кругом – и встретился взглядом с любяще-тревожными, перебегающими от лица к лицу глазами. Вот один поднял руку и, еле заметно шевеля пальцами, сигнализирует другому. И вот – ответный сигнал пальцем. И ещё … Я понял: они, Хранители. Я понял: они чем-то встревожены, паутина натянута, дрожит. И во мне – как в настроенном на ту же длину волн приёмнике радио – ответная дрожь.
На эстраде поэт читал предвыборную оду, но я не слышал ни одного слова: только мерные качанья гекзаметрического маятника, и с каждым его размахом всё ближе какой-то назначенный час. И я ещё лихорадочно перелистываю в рядах одно лицо за другим – как страницы – и всё ещё не вижу того единственного, какое я ищу, и его надо скорее найти, потому что сейчас маятник тикнет, а потом –
La descente des cieux. La plus grande catastrophe de l’histoire. La fin du connu.
Lorsque, au début, tout le monde se leva et que l’hymne, chanté par les centaines de haut-parleurs de l’Usine Musicale et par des millions de voix humaines, ondula au-dessus de nos têtes comme un magnifique parement, j’oubliai, pendant une seconde, ce que U, la contrôleuse, m’avait dit d’alarmant sur la fête d’aujourd’hui, j’oubliai I elle-même, j’oubliai tout. J’étais redevenu le petit garçon qui pleurait à cause d’une tache sur son unif, une tache si minuscule que lui seul pouvait la voir. Il se peut que personne alentour ne voie de quelles taches noires et indélébiles je suis couvert aujourd’hui, mais je sais qu’il n’y a pas place pour moi, criminel, au milieu de ces visages grand ouverts. Ah, si je pouvais me lever et, m’étranglant de paroles, tout raconter, tout crier ! Tant pis si, après, tout est fini pour moi, mais je me serai au moins senti un court instant pur et innocent comme ce ciel enfantin, notre ciel irréprochable et infiniment bleu…
Tous les yeux étaient levés. Une tache à peine visible, tantôt sombre, tantôt lumineuse, apparut dans le firmament matinal et pur, où les larmes de la nuit n’avaient pas encore eu le temps de sécher. C’était Lui, qui en aéronef descendait des cieux, aussi sage et aussi cruel que le Jéhovah des anciens. Il se rapprocha et des millions de cœurs montèrent à sa rencontre. De là-haut, je contemplai mentalement avec lui le tableau qui était à ses pieds : les cercles concentriques des tribunes marqués du bleu léger des unifs, formaient comme une immense toile d’araignée, parsemée des soleils microscopiques reflétés par nos plaques d’or ; l’araignée se posa au centre. Elle était revêtue de la robe blanche du Bienfaiteur, de celui qui avait sagement enserré nos bras et nos jambes dans les filets bienfaisants du bonheur.
La grandiose descente du Bienfaiteur terminée, l’hymne de cuivre se tut, tout le monde s’assit.
Je compris de suite combien la toile d’araignée était extrêmement mince. Je sentais qu’elle allait se déchirer et que quelque chose d’incroyable allait se passer…
En me soulevant légèrement, je jetai un coup d’œil autour de moi et vis des yeux à la fois inquiets et bienveillants qui inspectaient les visages l’un après l’autre. L’un d’eux leva le bras et fit un signal en remuant à peine les doigts. Un signal du même genre lui répondit. Puis un autre… Je compris que c’étaient les Gardiens ; ceux-ci devaient être alertés car la toile d’araignée était tendue et tremblait. Ce tremblement agit sur moi tel un sismographe sensible et je me mis à trembler aussi.
Sur l’estrade, un poète lisait l’ode préliminaire, mais je n’en entendis pas un mot. Je n’avais d’oreilles que pour le tic-tac du métronome hexamétrique¹ et pensais qu’à chacune de ses oscillations nous nous approchions du moment fatidique. Dans nos rangs, je parcourais fébrilement les visages l’un après l’autre, les feuilletais comme des pages sans pouvoir trouver celui que je cherchais. Il fallait le trouver vite, car le métronome allait faire entendre son déclic, « tic ! », et alors…
