Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 34b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 34-я - Note 34
β
Серые, без лучей, лица. Напруженные синие жилы внизу, на воде. Тяжкие, чугунные пласты неба. И так чугунно мне поднять руку, взять трубку командного телефона.
– Вверх – 45°!
Глухой взрыв – толчок – бешеная бело-зелёная гора воды в корме – палуба под ногами уходит – мягкая, резиновая – и всё внизу, вся жизнь, навсегда… На секунду – всё глубже падая в какую-то воронку, всё кругом сжималось – выпуклый сине-ледяной чертёж города, круглые пузырьки куполов, одинокий свинцовый палец аккумуляторной башни. Потом – мгновенная ватная занавесь туч – мы сквозь неё – и солнце, синее небо. Секунды, минуты, мили – синее быстро твердеет, наливается темнотой, каплями холодного серебряного пота проступают звёзды…
И вот – жуткая, нестерпимо яркая, чёрная, звёздная, солнечная ночь. Как если бы внезапно вы оглохли: вы ещё видите, что ревут трубы, но только видите: трубы немые, тишина. Такое было – немое – солнце.
Это было естественно, этого и надо было ждать. Мы вышли из земной атмосферы. Но так как-то всё быстро, врасплох – что все кругом оробели, притихли. А мне – мне показалось даже легче под этим фантастическим, немым солнцем: как будто я, скорчившись последний раз, уже переступил неизбежный порог – и моё тело где-то там, внизу, а я несусь в новом мире, где всё и должно быть непохожее, перевёрнутое…
– Так держать, – крикнул я в машину – или не я, а тот самый граммофон во мне – и граммофон механической, шарнирной рукой сунул командную трубку Второму Строителю. А я, весь одетый тончайшей, молекулярной, одному мне слышной дрожью, – побежал вниз, искать…
Дверь в кают-компанию – та самая: через час она тяжко звякнет, замкнётся… Возле двери – какой-то незнакомый мне низенький, с сотым, тысячным, пропадающим в толпе лицом, и только руки необычайно длинные, до колен: будто по ошибке, наспех взяты из другого человеческого набора.
Длинная рука вытянулась, загородила:
– Вам куда?
Мне ясно: он не знает, что я знаю всё. Пусть: может быть – так нужно. И я сверху, намеренно резко:
– Я Строитель «Интеграла ». И я – распоряжаюсь испытаниями. Поняли?
Руки нет.
Кают-компания. Над инструментами, картами – объезженные серой щетиной головы – и головы жёлтые, лысые, спелые. Быстро всех в горсть – одним взглядом – и назад, по коридору, по трапу, вниз, в машинное. Там жар и грохот от раскалённых взрывами труб, в отчаянной пьяной присядке сверкающие мотыли, в не перестающей ни на секунду, чуть заметной дрожи – стрелки на циферблатах…
И вот – наконец – возле тахометра – он, с низко нахлобученным над записной книжкой лбом…
– Послушайте… (Грохот: надо кричать в самое ухо.) – Она здесь? Где она?
В тени – исподлобья – улыбка:
– Она? Там. В радиотелефонной…
И я – туда. Там их – трое. Все – в слуховых крылатых шлемах. И она – будто на голову выше, чем всегда, крылатая, сверкающая, летучая – как древние валькирии, и будто огромные, синие искры наверху, на радиошпице – это от неё , и от неё здесь – лёгким, молнийный, озонный запах.
– Кто-нибудь… нет, хотя бы – вы… – сказал я ей, задыхаясь (от бега). – Мне надо передать вниз, на землю, на эллинг… Пойдёмте, я продиктую…
Рядом с аппаратной – маленькая коробочка-каюта. За столом, рядом. Я нашёл, крепко сжал её руку:
– Ну что же? Что же будет?
– Не знаю. Ты понимаешь, как это чудесно: не зная – лететь – всё равно куда… И вот скоро 12 – и неизвестно что? И ночь… где мы с тобой будем ночью? Может быть – на траве, на сухих листьях…
От неё – синие искры и пахнет молнией, и дрожь во мне – ещё чаще.
– Запишите, – говорю я громко и всё ещё задыхаясь (от бега). – Время 11.30. Скорость: 6800…
Она – из-под крылатого шлема, не отрывая глаз от бумаги, тихо:
– … Вчера вечером пришла ко мне с твоей запиской… Я знаю – я всё знаю: молчи. Но ведь ребёнок – твой? И я её отправила – она уже там, за Стеною. Она будет жить…
Tous les visages étaient gris et sans éclat. Tout en dessous, des veines gonflées et bleues couraient sur l’eau. Le ciel semblait fait de plaques de fonte. Prendre le commandement me fut extrêmement pénible.
— Décollage, ordonnai-je ; vitesse : 5 800, à 45°.
Une secousse et une montagne d’eau verte succédèrent à une explosion sourde. Sous nos pieds, le pont se dérobait, mou comme du caoutchouc, et toute la vie, tout ce qui était en dessous, sembla s’éloigner pour toujours… En une seconde, les contours de la ville qui paraissaient de glace bleue, les coupoles, le doigt solitaire, couleur de plomb, de la Tour Accumulatrice, tout se rétrécit comme par une chute au fond d’un entonnoir. Après avoir traversé le rideau de nuages, nous aperçûmes le soleil ainsi que le ciel dont le bleu se fonçait, se remplissait d’obscurité dans laquelle les étoiles semblaient être des gouttes froides de sueur d’argent…
Puis ce fut la nuit astrale, insupportablement lumineuse, étrange et noire. Nous crûmes être subitement devenus sourds : on voyait les tuyères hurler mais on ne les entendait plus, le silence régnait partout. Le soleil se taisait également.
Tout cela était naturel et il fallait s’y attendre car nous étions sortis de l’atmosphère terrestre. Pourtant, ce changement avait été si rapide que tous en étaient angoissés et gardaient le silence. Quant à moi, j’éprouvai un soulagement sous ce soleil fantastique, il me semblait que j’avais laissé mon corps quelque part, plus bas, et que j’étais emporté dans un monde neuf où tout devait être différent, un monde sens dessus dessous…
— Allez toujours ! à pleine vitesse ! criai-je dans le haut-parleur, ou plutôt ce n’était pas moi, mais le phonographe que je portais en moi. Puis tout secoué d’un tremblement moléculaire que j’étais seul à percevoir, je courus en bas, la chercher…
J’arrivai devant la porte, celle-là même qui, dans une heure, allait se verrouiller. Près de cette porte se trouvait un petit homme au visage comme en ont les centaines, les milliers de gens perdus dans une foule. Toutefois, il avait des bras extraordinairement longs qui lui tombaient jusqu’aux genoux et paraissaient avoir été pris par erreur à un autre.
Il étendit le bras et en barra la porte.
— Où allez-vous ?
Je compris qu’il ne savait pas que j’étais au courant. Je lui répondis de haut et d’un ton sec : — Je suis le constructeur de l’Intégral et je dirige les vols d’essai. Vous comprenez ?
Il baissa le bras.
Dans la salle, se trouvaient des têtes, les unes grises, les autres jaunes et chauves, penchées sur les cartes et les instruments. Je les parcourus du regard et sortis par un couloir pour me rendre à la salle des machines. Il y régnait un bruit assourdissant et une chaleur étouffante dus aux tubes chauffés à blanc ; semblables à des papillons de nuit, les leviers exécutaient une danse effrénée et les aiguilles des cadrans étaient agitées d’un tremblement perpétuel.
J’aperçus près du tachymètre¹ le type au front de travers : — Écoutez, lui hurlai-je dans l’oreille, elle est ici n’est-ce pas ? Où ?
— Eh bien oui, elle est là. Elle est à la salle de radio, me répondit-il, avec un sourire pointant de dessous ses sourcils.
J’y courus. Ils étaient trois, tous portant des casques d’écoute. Elle me parut plus grande que d’habitude, ailée et étincelante comme les anciennes Valkyries². Les immenses étincelles bleues qui sortaient de la pointe de son casque semblaient émaner d’elle, ainsi que la légère odeur d’ozone³ qui flottait dans la pièce.
— J’ai besoin de quelqu’un… tenez, vous… — lui dis-je tout essoufflé de ma course. — J’ai un message à envoyer à la base tout de suite. Venez, je vais vous le dicter.
Je m’assis à côté d’elle près de l’appareil, à part des autres, pris sa main sous la table et la serrait fortement.
— Alors, que va-t-il arriver ?
— Je l’ignore : c’est merveilleux de ne pas le savoir et de voler on ne sait où… Midi va bientôt sonner et on ne sait pas ce qui va se passer. Et cette nuit ? Où serons-nous tous les deux cette nuit ?
Elle étincelait et dégageait une odeur de foudre. Mon tremblement augmenta.
— Écrivez, lui dis-je à haute voix et encore tout essoufflé, onze heures trente, vitesse : 5 800…
— Elle est venue me voir hier soir avec ton papier, m’interrompit-elle sans lever les yeux… Je sais tout, tais-toi. En somme, c’est ton enfant, n’est-ce pas ? Elle est maintenant de l’autre côté du Mur. Elle vivra…
2- Dans la mythologie nordique, les Valkyries, des vierges guerrières et servantes du dieu Odin, conduisaient les guerriers morts au combat au Valhalla.
3- L’ozone est un gaz au pouvoir très oxydant, formé de trois atomes d'oxygène (O3).
