Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 35
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 35-я - Note 35
α
Конспект: В ОБРУЧЕ. МОРКОВКА. УБИЙСТВО
Всю ночь не спал. Всю ночь – об одном…
Голова после вчерашнего у меня туго стянута бинтами. И так: это не бинты, а обруч; беспощадный, из стеклянной стали, обруч наклёпан мне на голову, и я – в одном и том же кованом кругу: убить Ю. Убить Ю, – а потом пойти к той и сказать: «Теперь – веришь?» Противней всего, что убить как-то грязно, древне, размозжить чем-то голову – от этого странное ощущение чего-то отвратительно сладкого во рту, и я не могу проглотить слюну, всё время сплёвываю её в платок, во рту сухо.
В шкафу у меня лежал лопнувший после отливки тяжёлый поршневый шток (мне нужно было посмотреть структуру излома под микроскопом). Я свернул в трубку свои записи (пусть она прочтёт всего меня – до последней буквы), сунул внутрь обломок штока и пошёл вниз. Лестница – бесконечная, ступени – какие-то противно-скользкие, жидкие, всё время – вытирать рот платком…
Внизу. Сердце бухнуло. Я остановился, вытащил шток – к контрольному столику – —
Но Ю там не было: пустая, ледяная доска. Я вспомнил: сегодня – все работы отменены; все должны на операцию, и понятно: ей незачем, некого записывать здесь…
На улице. Ветер. Небо из несущихся чугунных плит. И так, как это было в какой-то момент вчера: весь мир разбит на отдельные, острые, самостоятельные кусочки, и каждый из них, падая стремглав, на секунду останавливался, висел передо мной в воздухе – и без следа испарялся.
Как если бы чёрные, точные буквы на этой странице – вдруг сдвинулись, в испуге расскакались какая куда – и ни одного слова, только бессмыслица: пуг – скак – как – . На улице – вот такая же рассыпанная, не в рядах, толпа – прямо, назад, наискось, поперёк.
И уже никого.
Dans l’anneau. La carotte. Un meurtre.
Je n’ai pas dormi de toute la nuit. Je pensais toujours à la même chose…
J’avais la tête étroitement bandée à cause de l’accident d’hier. Ce n’était pas tant les pansements qu’un anneau, un anneau d’acier inexorable, qui m’enserrait la tête. Je ne pensais qu’à une chose : tuer U… La tuer et aller trouver I pour lui dire : « Me crois-tu maintenant ? » Le pire, c’est que tuer est répugnant. L’idée de fracasser la tête à quelqu’un vous fait venir à la bouche quelque chose à la fois de repoussant et de fade. Je ne pouvais avaler ma salive mais la crachais dans un mouchoir et ma gorge était sèche.
J’avais dans mon armoire un morceau de piston brisé qui avait éclaté et dont je devais examiner la structure au microscope. Je fis un cornet de mes notes. — « Elle pourra les lire jusqu’au dernier mot », pensai-je… Je fourrai à l’intérieur le fragment de fonte et descendis. L’escalier me parut sans fin et les marches visqueuses ; je devais à chaque instant m’essuyer la bouche avec mon mouchoir.
Le cœur me battait fort lorsque j’arrivai en bas. Je tirai le piston de son enveloppe de papier et m’approchai de la table de la contrôleuse.
La table était déserte et glacée, couverte de taches d’encre. Je me rappelai d’un coup que tout travail devait cesser aujourd’hui pour permettre aux numéros de subir l’Opération et compris qu’il n’y avait pas de raison pour elle de rester là, il n’y avait personne à inscrire.
Je sortis dans la rue, le vent soufflait. Le ciel semblait pavé de fonte et je ressentis la même impression qu’hier : le monde me parut brisé en morceaux indépendants et chacun d’eux, dans sa chute verticale, restait un instant suspendu devant moi pour disparaître sans laisser de traces. C’était comme si les lettres précises et noires qui couvrent cette page se tordaient brusquement, chacune, effrayée, se sauvant de son côté, et ne laissant de mes notes que des débris de mots. La foule offrait un tableau semblable : elle était désordonnée, les gens marchaient au petit bonheur, et non plus en rangs comme d’habitude.
Soudain la rue se vida complètement...
