Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 32
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 32-я - Note 32
α
Конспект: ТРАКТОРЫ. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЩЕПОЧКА
Ветер свистит, весь воздух туго набит чем-то невидимым до самого верху. Мне трудно дышать, трудно идти – и трудно, медленно, не останавливаясь ни на секунду, – ползёт стрелка на часах аккумуляторной башни, там, в конце проспекта. Башенный шпиц – в тучах – тусклый, синий и глухо воет: сосёт электричество. Воют трубы Музыкального Завода.
Как всегда – рядами, по четыре. Но ряды – какие-то непрочные и, может быть, от ветра – колеблются, гнутся. И всё больше. Вот обо что-то на углу ударились, отхлынули, и уже сплошной, застывший, тесный, с частым дыханием комок, у всех сразу – длинные, гусиные шеи.
– Глядите! Нет, глядите – вон там, скорей!
– Они! Это они!
– … А я – ни за что! Ни за что – лучше голову в Машину…
– Тише! Сумасшедший…
На углу, в аудиториуме – широко разинута дверь, и оттуда – медленная, грузная колонна, человек пятьдесят. Впрочем, «человек» – это не то: не ноги – а какие-то тяжёлые, скованные, ворочающиеся от невидимого привода колёса; не люди – а какие-то человекообразные тракторы. Над головами у них хлопает по ветру белое знамя с вышитым золотым солнцем – и в лучах надпись: «Мы первые! Мы – уже оперированы! Все за нами!»
Они медленно, неудержимо пропахали сквозь толпу – и ясно, будь вместо нас на пути у них стена, дерево, дом – они всё так же, не останавливаясь, пропахали бы сквозь стену, дерево, дом. Вот – они уже на середине проспекта. Свинтившись под руку – растянулись в цепь, лицом к нам. И мы – напряжённый, ощетинившийся головами комок – ждём. Шеи гусино вытянуты. Тучи. Ветер свистит.
Вдруг крылья цепи, справа и слева, быстро загнулись – и на нас – всё быстрее – как тяжёлая машина под гору – обжали кольцом – и к разинутым дверям, в двери, внутрь…
Чей-то пронзительный крик:
– Загоняют! Бегите!
И всё ринулось. Возле самой стены – ещё узенькие живые ворота, все – туда, головами вперёд – головы мгновенно заострились клиньями, и острые локти, рёбра, плечи, бока. Как струя воды, стиснутая пожарной кишкой, разбрызнулись веером и кругом сыплются топающие ноги, взмахивающие руки, юнифы. Откуда-то на миг в глаза мне – двоякоизогнутое, как буква S, тело, прозрачные крылья-уши – и уж его нет, сквозь землю – и я один – среди секундных рук, ног – бегу…
Les tracteurs. Le débris humain.
… Le vent sifflait, l’air semblait bourré jusqu’en haut d’une substance invisible. J’éprouvai de la difficulté à respirer et à marcher. À l’extrémité du boulevard, en haut de la Tour Accumulatrice, l’aiguille bleue de l’horloge rampait lentement, sans s’arrêter une seconde. La Tour, sa pointe dans les nuages, beuglait sourdement en suçant l’électricité. Les haut-parleurs de l’Usine Musicale hurlaient.
Les gens marchaient comme d’habitude, par quatre. Mais leurs rangs fragiles avaient l’air de flotter. Ils oscillaient et se courbaient de plus en plus, peut-être à cause du vent. Ils heurtèrent quelque chose, à un coin de rue, reculèrent et se tassèrent, pétrifiés et haletants, le cou allongé, comme un troupeau d’oies.
— Regardez vite là-bas !
— Ce sont eux ?
— …Moi, pour rien au monde, je ne veux subir cette opération ! J’aimerais mieux encore finir d’un seul coup sous la Cloche Pneumatique...
— Il est fou, ce type-là de parler comme ça ! Plus bas !
La porte de l’auditorium était grande ouverte et un groupe lourd d’une quinzaine d’hommes en sortait lentement. Au reste, « hommes » n’est pas le terme : ils n’avaient pas de jambes, mais je ne sais quelle espèce de mécanisme mû par une force invisible. Ils étaient semblables à des tracteurs à forme humaine. Une bannière blanche portant un soleil brodé d’or claquait au vent, au-dessus de leurs têtes. Les mots suivants étaient écrits autour du soleil : « Nous sommes sauvés ! Nous sommes les premiers ! Hâtez-vous, vous aussi ! Courez vous soumettre à la Grande Opération ! »
Inexorablement, ils se frayaient un chemin à travers la foule et, s’ils s’étaient trouvés devant un mur, un arbre ou une maison, ils ne se seraient pas arrêtés et auraient traversé ces obstacles. Arrivés au milieu de l’avenue, ils se donnèrent le bras et formèrent une longue chaîne, tournés vers nous. Nous attendions crispés et le cou tendu. Le vent sifflait sous les nuages noirs.
Brusquement, les extrémités de la chaîne s’incurvèrent, se refermèrent sur nous comme des ailes et, aussi vite qu’une machine pesante dévalant une côte, ils nous poussèrent vers la porte grande ouverte…
— Ils nous cernent, sauve-qui-peut ! cria une voix perçante.
Tout le monde fuyait. Il y avait encore une issue : un passage le long du mur. On s’y précipita. Les têtes se glissaient par l’étroite fente comme des lames aiguisées, mêlées à des coudes, des épaules, des hanches. On aurait dit de l’eau, qui, après avoir été compressée dans une pompe, s’étale en éventail. Un éventail sans cesse agité de mains, de pieds et d’unifs gris-bleus. J’aperçus l’espace d’une seconde les oreilles de S. Il disparut aussitôt et je restai tout seul à courir parmi des jambes et des bras.
