Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 32b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 32-я - Note 32
β
Передохнуть в какой-то подъезд – спиною крепко к дверям – и тотчас же ко мне, как ветром, прибило маленькую человеческую щепочку.
– Я всё время… я за вами… Я не хочу – понимаете, – не хочу. Я согласна…
Круглые, крошечные руки у меня на рукаве, круглые синие глаза: это она, О. И вот как-то вся скользит по стене и оседает наземь. Комочком согнулась там, внизу, на холодных ступенях, и я – над ней, глажу её по голове, по лицу – руки мокрые. Так: будто я очень большой, а она – совсем маленькая, – маленькая часть меня же самого. Это совершенно другое, чем к I, и мне сейчас представляется: нечто подобное могло быть у древних по отношению к их частным детям.
Внизу – сквозь руки, закрывающие лицо, – еле слышно:
– Я каждую ночь… Я не могу – если меня вылечат… Я каждую ночь – одна, в темноте думаю о нём – какой он будет, как я его буду… Мне же нечем тогда жить – понимаете? И вы должны – вы должны…
Нелепое чувство – но я в самом деле уверен: да, должен. Нелепое – потому что этот мой долг – ещё одно преступление. Нелепое – потому что белое не может быть одновременно чёрным, долг и преступление – не могут совпадать. Или нет в жизни ни чёрного, ни белого, и цвет зависит только от основной логической посылки. И если посылкой было то, что я противозаконно дал ей ребёнка…
– Ну, хорошо – только не надо, только не надо… – говорю я. – Вы понимаете: я должен повести вас к I – как я тогда предлагал, – чтобы она…
– Да (– тихо, не отнимая рук от лица).
Я помог встать ей. И молча, каждый о своём – или, может быть, об одном и том же – по темнеющей улице, среди немых свинцовых домов, сквозь тугие, хлещущие ветки ветра…
В какой-то прозрачной, напряжённой точке – я сквозь свист ветра услышал сзади знакомые, вышлёпывающие, как по лужам, шаги. На повороте оглянулся – среди опрокинуто несущихся, отражённых в тусклом стекле мостовой туч – увидел S. Тотчас же у меня – посторонние, не в такт размахивающие руки, и я громко рассказываю О – что завтра… да, завтра – первый полет «Интеграла», это будет нечто совершенно небывалое, чудесное, жуткое.
О – изумлённо, кругло, сине смотрит на меня, на мои громко, бессмысленно размахивающие руки. Но я не даю сказать ей слова – я говорю, говорю. А внутри, отдельно – это слышно только мне – лихорадочно жужжит и постукивает мысль: «Нельзя… надо как-то… Нельзя вести его за собою к I – …»
Вместо того чтобы свернуть влево – я сворачиваю вправо. Мост подставляет свою покорно, рабски согнутую спину – нам троим: мне, О – и ему, S, сзади. Из освещённых зданий на том берегу сыплются в воду огни, разбиваются в тысячи лихорадочно прыгающих, обрызганных бешеной белой пеной искр. Ветер гудит – как где-то невысоко натянутая канатно-басовая струна. И сквозь бас – сзади всё время –.
Je m’arrêtai sous un porche pour souffler, l’air perdu, et me serrai contre la porte. A peine étais-je là qu’un débris humain se colla contre moi, comme une feuille apportée par le vent…
— Je vous ai suivi tout le temps… Je ne veux pas… Vous comprenez ? Je consens. Autrement, plus jamais… Je ne veux pas que…
Des petites mains roses se posèrent sur ma manche, des yeux bleus et ronds me regardèrent : c’était O. Elle glissa le long du mur et s’écroula par terre, sur les marches froides. Mes mains humides lui caressaient la tête et le visage. Il me sembla que j’étais très grand et qu’elle était toute petite, comme une minuscule et infime partie de moi-même. C’était bien différent avec I ! A ce moment, j’éprouvai un sentiment qui devait ressembler à celui que connaissaient les anciens à l’égard de leurs propres enfants.
Elle parlait à travers ses mains qui couvraient son visage et j’entendais à peine ses paroles.
— J’y réfléchis toutes les nuits… Je ne pourrai pas, si l’on m’opère… Toutes les nuits, seule dans le noir, je pense à lui, à ce qu’il deviendra si… Comment je pourrai… Oh, je n’aurai plus de raison de vivre, vous comprenez... Vous devez, vous devez…
Ses mots résonnaient dans ma tête et répondaient à un sentiment absurde, mais j’en étais convaincu, je devais le faire. C’était absurde parce que ce devoir n’était qu’un crime. C’était absurde parce que la couleur blanche ne peut pas être noire : le devoir et le crime ne peuvent s’allier. A moins que, dans la vie, il n’y ait ni noir ni blanc et que la couleur ne dépende que des prémisses posées ? Si l’une des prémisses réside dans le fait de lui avoir fait illégalement un enfant, alors…
— Il ne faut plus pleurer, lui dis-je ; je vais vous conduire à elle, comme je vous l’avais proposé, et elle…
— Oui, je suis d’accord... répondit-elle très doucement sans découvrir sa figure.
Je l’aidai à se relever. Nous allâmes silencieusement par la rue sombre, tous deux absorbés par nos propres préoccupations qui, peut-être, étaient les mêmes. Nous marchions entre des maisons couleur de plomb, dans le vent qui nous cinglait…
A travers les sifflements du vent j’entendis des pas bien connus clapoter comme dans des flaques d’eau. Je me retournai à un coin de rue et, au milieu des nuages noirs reflétés par le verre trouble de la chaussée, j’aperçus S. Mes bras cessèrent de se balancer au rythme de mes jambes ; je commençai à raconter à haute voix à O que demain devait avoir lieu le premier vol de l’Intégral, que ce serait tout à fait exceptionnel, merveilleux, angoissant.
— Pensez un peu, se trouver hors de la ville pour la première fois dans sa vie et voir… qui sait ? ce qu’il y a derrière le Mur Vert ?
O me considérait d’un air étonné, elle regardait mes mains qui s’agitaient sans raison. Je ne lui permettais pas de dire un seul mot et parlais, parlais sans arrêt. En dedans de moi, la même idée bourdonnait fiévreusement : « Il faut trouver quelque chose, je ne peux emmener ce type-là chez I. Je dois m’en débarrasser… »
Au lieu de prendre à gauche, je tournai à droite. Le pont nous offrait son dos courbé d’esclave soumis. Des lumières venant des habitations transparentes riveraines se répandaient sur l’eau et se divisaient en milliers d’étincelles, sans cesse agitées et éclaboussées d’écume blanche. Le vent gémissait comme la corde d’une contrebasse et, à travers ce son, j’entendais tout le temps le pas de S.
