Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 5
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 5-я - Note 5
Конспект: КВАДРАТ. ВЛАДЫКИ МИРА. ПРИЯТНО-ПОЛЕЗНАЯ ФУНКЦИЯ
Опять не то. Опять с вами, неведомый мой читатель, я говорю так, как будто вы… Ну, скажем, старый мой товарищ, R-13, поэт, негрогубый, – ну да все его знают. А между тем вы – на Луне, на Венере, на Марсе, на Меркурии – кто вас знает, где вы и кто.
Вот что: представьте себе – квадрат, живой, прекрасный квадрат. И ему надо рассказать о себе, о своей жизни. Понимаете – квадрату меньше всего пришло бы в голову говорить о том, что у него все четыре угла равны: он этого уже просто не видит – настолько это для него привычно, ежедневно. Вот и я всё время в этом квадратном положении. Ну, хоть бы розовые талоны и всё с ними связанное: для меня это – равенство четырёх углов, но для вас это, может быть, почище, чем бином Ньютона.
Так вот. Какой-то из древних мудрецов, разумеется случайно, сказал умную вещь: «Любовь и голод владеют миром». Ergo¹: чтобы овладеть миром – человек должен овладеть владыками мира. Наши предки дорогой ценой покорили наконец Голод: я говорю о Великой Двухсотлетней Войне – о войне между городом и деревней. Вероятно, из религиозных предрассудков дикие христиане упрямо держались за свой «хлеб». [Это слово у нас сохранилось только в виде поэтической метафоры: химический состав этого вещества нам неизвестен.] Но в 35-м году до основания Единого Государства – была изобретена наша теперешняя нефтяная пища. Правда, выжило только 0,2 населения земного шара. Но зато – очищенное от тысячелетней грязи – каким сияющим стало лицо земли. И зато эти ноль целых и две десятых вкусили блаженство в чертогах Единого Государства.
Но не ясно ли: блаженство и зависть – это числитель и знаменатель дроби, именуемой счастьем. И какой был бы смысл во всех бесчисленных жертвах Двухсотлетней Войны, если бы в нашей жизни всё-таки ещё оставался повод для зависти. А он оставался потому, что оставались носы «пуговицей» и носы «классические» (наш тогдашний разговор на прогулке) потому что любви одних добивались многие, других – никто.
Естественно, что, подчинив себе Голод (алгебраически = сумме внешних благ), Единое Государство повело наступление против другого владыки мира – против Любви. Наконец и эта стихия была тоже побеждена, то есть организована, математизирована, и около 300 лет назад был провозглашён наш исторический «Lex sexualis»: «всякий из нумеров имеет право – как на сексуальный продукт – на любой нумер».
Ну, дальше – там уж техника. Вас тщательно исследуют в лабораториях Сексуального Бюро, точно определяют содержание половых гормонов в крови – и вырабатывают для вас соответствующий Табель сексуальных дней. Затем вы делаете заявление, что в свои дни желаете пользоваться нумером таким-то (или таким-то) и получаете надлежащую талонную книжку (розовую). Вот и всё.
Ясно: поводов для зависти – нет уже никаких, знаменатель дроби счастья приведён к нулю – дробь превращается в великолепную бесконечность. И то самое, что для древних было источником бесчисленных глупейших трагедий – у нас приведено к гармонической, приятно-полезной функции организма, так же, как сон, физический труд, приём пищи, дефекация и прочее. Отсюда вы видите, как великая сила логики очищает всё, чего бы она ни коснулась. О, если бы и вы, неведомые, познали эту божественную силу, если бы и вы научились идти за ней до конца.
… Странно: я писал сегодня о высочайших вершинах в человеческой истории, я всё время дышал чистейшим горным воздухом мысли, – а внутри как-то облачно, паутинно, и крестом – какой-то четырёхпалый икс. Или это – мои лапы, и всё оттого, что они были долго у меня перед глазами – мои лохматые лапы. Я не люблю говорить о них – и не люблю их: это след дикой эпохи. Неужели во мне действительно —
Хотел зачеркнуть всё это – потому что это выходит из пределов конспекта. Но потом решил: не зачеркну. Пусть мои записи – как тончайший сейсмограф – дадут кривую даже самых незначительных мозговых колебаний: ведь иногда именно такие колебания служат предвестником —
А вот уже абсурд, это уж действительно следовало бы зачеркнуть: нами введены в русло все стихии – никаких катастроф не может быть.
И мне теперь совершенно ясно: странное чувство внутри – всё от того же самого моего квадратного положения, о каком я говорил вначале. И не во мне икс (этого не может быть) – просто я боюсь, что какой-нибудь икс останется в вас, неведомые мои читатели. Но я верю – вы не будете слишком строго судить меня. Я верю – вы поймёте, что мне так трудно писать, как никогда ни одному автору на протяжении всей человеческой истории: одни писали для современников, другие – для потомков, но никто никогда не писал для предков или существ, подобных их диким, отдалённым предкам…
Le carré. Les souverains du monde. La fonction agréable et utile.
Ce n’est pas encore cela. Encore une fois, chers lecteurs inconnus, je m’exprime comme si vous étiez… tenez, comme si vous étiez mon vieil ami R-13, le poète bien connu, aux lèvres de nègre. Et vous, habitants de la Lune, de Vénus, de Mars, de Mercure qui sait ce que vous êtes et où vous êtes, qui sait ce que vous savez...
Figurez-vous un carré, vivant, admirable, qui serait obligé de parler de lui, de sa vie. La dernière chose qu’il penserait à dire c’est que ses quatre angles sont égaux, il ne s’en aperçoit même pas, tant cela lui est familier, quotidien. Je suis tout le temps comme ce carré. Le billet rose et tout ce qui s’y rattache est, pour moi, ce que l’égalité de ses angles est au carré, mais pour vous c’est peut-être plus obscur encore que le binôme de Newton¹.
Voilà, un des sages de l’Antiquité, sans doute par hasard, a dit une parole intelligente : « L’Amour et la Faim mènent le monde. » Par conséquent, pour gouverner le monde, l’homme doit dominer ces deux souverains. Nos ancêtres ont à grand-peine vaincu la Faim ; je parle de la grande Guerre de Deux Cents Ans, de la guerre entre la ville et la campagne. Les sauvages paysans, sans doute par préjugé religieux, tenaient beaucoup à leur « pain »².
Cependant, la nourriture naphtée que nous consommons actuellement a été inventée trente-cinq ans avant la fondation de l’État Unique, ce qui eut pour effet de réduire la population du globe aux deux dixièmes (0,2 %) de ce qu’elle était. Le visage de la Terre, nettoyée d’une saleté millénaire, prit un éclat remarquable et les survivants goûtèrent le bonheur dans les palais de l’État Unique.
N’est-il pas évident que la félicité et l’envie ne sont que le numérateur et le dénominateur de cette fraction que l’on appelle le bonheur ? Quel sens auraient les innombrables sacrifices de la Guerre de Deux Cents Ans si l’envie existait toujours ? Malgré tout, elle existe toujours dans une certaine mesure, car il y a encore des nez en forme de « bouton » et des nez « classiques » (c’était le thème de notre conversation au cours d’une promenade avec I) ; certains ont un grand succès en amour, d’autres, point.
Après avoir vaincu la Faim (ce qui algébriquement, nous assure la totalité des biens physiques et matériels), l’État Unique mena une campagne contre l’autre souverain du monde, contre l’Amour. Cet élément fut enfin vaincu, c’est-à-dire qu’il fut organisé, mathématisé, et, il y a environ neuf cents ans³ notre « Lex Sexualis » fut proclamée : « Tout numéro a le droit d’utiliser n’importe quel autre numéro à des fins sexuelles. »
Le reste n’est plus qu’une question de technique. Chacun est soigneusement examiné dans les laboratoires du Bureau Sexuel. On détermine avec précision le taux d’hormones de votre sang et on établit pour vous un tableau de jours sexuels. Vous faites ensuite une demande, dans laquelle vous déclarez vouloir utiliser tel ou tel numéro. On vous délivre un petit carnet rose à souches et c’est tout.
Il est évident que les raisons d’envier le prochain ont disparu. Le dénominateur de la fraction du bonheur réduit à zéro a été annulé - et la fraction est devenue infinie. Ce qui, pour les anciens, était une source inépuisable de tragédies ineptes, a été transformé par nous en une fonction harmonieuse et agréablement utile à l’organisme. Il en est de même pour le sommeil, le travail physique, l’alimentation, la défécation, etc. Vous voyez combien la grande force de la raison purifie tout ce qu’elle touche. Oh ! lecteurs inconnus, si vous pouviez connaître cette force divine, si vous appreniez à la suivre jusqu’au bout !…
…C’est étrange : je pense aujourd’hui aux sommets les plus élevés de l’Histoire humaine, je respire mentalement l’air très pur des montagnes, et malgré tout, au fond, je me sens nuageux, plein de toiles d’araignée et oppressé par un X, un X à quatre pattes. Ou bien… est-ce à cause, de mes pattes velues, parce que je les ai eues longtemps devant les yeux ? Je n’aime pas à en parler, je ne les aime pas, ce sont les vestiges d’une époque sauvage, Est-ce que vraiment encore en moi j’aurais…
Je voulais rayer toutes ces réflexions car elles dépassent les limites de mes notes, mais j’ai réfléchi, et ne bifferai rien. Que mon journal, tel un sismographe sensible, donne la courbe de mes hésitations cérébrales les plus insignifiantes… Il arrive que ce sont justement ces oscillations qui servent de signes précurseurs…
Cette phrase est certainement absurde, il conviendrait de la rayer, car nous avons canalisé toutes les forces de l’univers, et une catastrophe est impossible.
Tout maintenant m’est parfaitement clair, l’étrange sentiment que j’éprouve est dû à ma ressemblance avec le carré4, dont j’ai parlé au début. Il n’y a pas d’X en moi, cela ne se peut pas, mais je crains qu’il ne subsiste en vous, lecteurs inconnus. J’espère que vous ne me jugerez pas trop sévèrement, vous comprendrez qu’il m’est plus difficile d’écrire qu’il ne l’a jamais été pour aucun auteur au cours de toute l’histoire de l’humanité. Les uns écrivaient pour leurs contemporains, les autres pour leurs descendants, mais personne n’a jamais écrit pour des êtres semblables à nos ancêtres éloignés et sauvages…
2- Ce mot n’a été conservé dans notre langue que comme métaphore poétique : la formule chimique de ce composé nous est inconnue. (note de l’auteur)
3- L’auteur parle ici ‘d’environ 300 ans’.
4- Peut-être ici Zamiatine avait-il ici en mémoire le roman du pasteur anglican Edwin A. Abbott (1938-1926), ‘Flatland, Une Aventure à Plusieurs Dimensions’ paru en 1884, qui raconte, à la première personne, l’histoire d’un carré vivant dans un monde à deux dimensions...
