Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 6
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 6-я - Note 6
α
Конспект: СЛУЧАЙ. ПРОКЛЯТОЕ «ЯСНО». 24 ЧАСА
Повторяю: я вменил себе в обязанность писать, ничего не утаивая. Поэтому, как ни грустно, должен отметить здесь, что, очевидно, даже у нас процесс отвердения, кристаллизации жизни ещё не закончился, до идеала – ещё несколько ступеней. Идеал (это ясно) – там, где уже ничего не случается, а у нас… Вот, не угодно ли: в Государственной Газете сегодня читаю, что на площади Куба через два дня состоится праздник Правосудия. Стало быть, опять какой-то из нумеров нарушил ход великой Государственной Машины, опять случилось что-то непредвиденное, непредвычислимое.
И кроме того – нечто случилось со мной. Правда, это было в течение Личного Часа, то есть в течение времени, специально отведённого для непредвиденных обстоятельств, но всё же…
Около 16 (точнее, без десяти 16) я был дома. Вдруг – телефон:
– Д-503? – женский голос.
– Да.
– Свободны?
– Да.
– Это я, I-330. Я сейчас залечу за вами, и мы отправимся в Древний Дом. Согласны?
I-330… Эта I меня раздражает, отталкивает – почти пугает. Но именно потому-то я и сказал: да.
Через 5 минут мы были уже на аэро1. Синяя майская майолика неба и лёгкое солнце на своём золотом аэро жужжит следом за нами, не обгоняя и не отставая. Но там, впереди, белеет бельмом облако, нелепое, пухлое – как щёки старинного «купидона» – и это как-то мешает. Переднее окошко поднято, ветер, сохнут губы – поневоле их всё время облизываешь и всё время думаешь о губах.
Вот уже видны издали мутно-зелёные пятна – там, за Стеною. Затем лёгкое, невольное замирание сердца – вниз, вниз, вниз – как с крутой горы – и мы у Древнего Дома.
Всё это странное, хрупкое, слепое сооружение одето кругом в стеклянную скорлупу: иначе оно, конечно, давно бы уже рухнуло. У стеклянной двери – старуха, вся сморщенная – и особенно рот: одни складки, сборки, губы уже ушли внутрь, рот как-то зарос – и было совсем невероятно, чтобы она заговорила. И всё же – заговорила.
– Ну, что, милые, домик мой пришли поглядеть? – И морщины засияли (то есть, вероятно, сложились лучеобразно, что и создало впечатление «засияли»).
– Да, бабушка, опять захотелось, – сказала ей I.
Морщинки сияли.
– Солнце-то, а? Ну, что, что? Ах, проказница, ах, проказница! Зна-ю, знаю! Ну ладно: одни идите, я уж лучше тут, на солнце…
Гм… Вероятно, моя спутница – тут частый гость. Мне хочется что-то с себя стряхнуть – мешает: вероятно, всё тот же неотвязный зрительный образ: облако на гладкой синей майолике.
Когда поднимались по широкой, тёмной лестнице, I сказала:
– Люблю я её – старуху эту.
– За что?
– А не знаю. Может быть – за её рот. А может быть – ни за что. Просто так.
Я пожал плечами. Она продолжала – улыбаясь чуть-чуть, а может быть, даже совсем не улыбаясь:
– Я чувствую себя очень виноватой. Ясно, что должна быть не «просто-так-любовь», а «потому-что-любовь». Все стихии должны быть…
– Ясно… – начал я – тотчас же поймал себя на этом слове и украдкой заглянул на I: заметила или нет?
Она смотрела куда-то вниз; глаза были опущены – как шторы.
Вспомнилось: вечером, около 22, проходишь по проспекту, и среди ярко освещённых прозрачных клеток – тёмные с опущенными шторами и там, за шторами – Что у ней там, за шторами? Зачем она сегодня позвонила и зачем всё это?
L’occasion. Ce damné : « c’est clair ». Les 24 heures.
Je le répète : je me suis imposé l’obligation d’écrire sans rien cacher. C’est pourquoi, quelque pénible que cela puisse m’être, je dois faire remarquer ici que, manifestement, même chez nous, la solidification, la cristallisation de la vie ne sont pas encore terminées et que quelques marches sont encore à franchir pour arriver à l’idéal. L’idéal (c’est clair) sera atteint lorsque rien n’arrivera plus. Malheureusement… Tenez, par exemple, je lis aujourd’hui dans le Journal National qu’une fête de la Justice sera célébrée dans deux jours, place du Cube. Quelqu’un a donc encore troublé la marche de la grande machine de l’État, un événement imprévisible, incalculable, est encore arrivé !
De plus, quelque chose m’est également arrivé. A dire vrai, c’était pendant l’Heure Personnelle, c’est-à-dire pendant le temps spécialement consacré aux événements imprévus, mais tout de même…
Vers seize heures, exactement à seize heures moins dix, j’étais chez moi. Brusquement le téléphone sonna : — D-503 ? demanda une voix de femme.
— Oui.
— Vous êtes libre ?
— Oui.
— C’est moi ; I-330. Je cours chez vous et nous allons à la Maison Antique. C’est entendu ?
I-330… Cette I m’énerve, me répugne, m’effraie presque. Mais c’est justement pour cela que j’acquiesçai.
Cinq minutes plus tard, l’aéro décollait. Le ciel était d’un bleu de mai et le soleil léger, dans son avion d’or, volait en bourdonnant derrière nous, immobile et toujours à la même distance.
Devant nous, un nuage blanc s’étalait, inepte et joufflu comme un « Cupidon » d’autrefois ; cela gênait un peu. La vitre de devant était ouverte, le vent séchait les lèvres, j’y passais involontairement la langue de temps en temps.
Nous aperçûmes de loin des taches vert sombre, de l’autre côté du Mur ; puis nous éprouvâmes une légère faiblesse de cœur : nous descendions comme sur une pente raide et, enfin, nous arrivâmes près de la Maison Antique.
Tout ce bâtiment aveugle, étrange et délabré, est revêtu d’une coquille de verre sans laquelle il se serait écroulé depuis longtemps. A la porte se tient toujours une vieille, toute ridée ; ses lèvres sont tout en plis et en fentes ; elles sont retournées vers l’intérieur et sa bouche semble s’être atrophiée et fermée ; il paraît tout à fait invraisemblable qu’elle puisse parler.
Et cependant elle parle : — Alors, mes amis, vous êtes venus voir ma petite maison ? dit-elle, et ses rides brillèrent (c’est-à-dire qu’elle se réunirent en un faisceau convergent, ce qui fit croire qu’elles « brillaient »).
— Oui, grand-mère, nous avons eu de nouveau envie de venir, lui dit I, ce qui la mit en joie.
— Il y a le soleil, hein ? Ah, farceuse, farceuse ! Je sais, je sais. Eh bien, vous pouvez aller seuls. Moi, je resterai ici, au soleil.
« Hum… I vient sans doute assez souvent ici. » Quelque chose me gênait, j’avais besoin de me secouer ; c’était probablement le nuage sur le ciel lisse de mai.
— Je l’aime, cette vieille, dit I en montant un escalier large et sombre.
— Pourquoi ?
— Je ne sais pas. Peut-être à cause de sa bouche, peut-être pour rien, comme ça, tout simplement.
Je haussai les épaules. Elle continua en souriant à peine, peut-être sans sourire du tout : — Je me sens bien coupable. Il est clair que l’on ne doit pas aimer « tout simplement, comme ça », mais « à cause de quelque chose ». Tous les éléments doivent être…
— C’est clair, commençai-je, mais je m’aperçus tout de suite que j’avais laissé échapper ce mot et je jetai un regard pour savoir si elle l’avait remarqué ou non.
Elle regardait le plancher, ses paupières étaient baissées comme des rideaux.
Une pensée me vint subitement. Vers vingt-deux heures, sur le boulevard, parmi des cellules vivement éclairées, certaines sont toutes sombres, les rideaux tirés. Et là, que se passe-t-il derrière ces rideaux… Et je me demandais ce qu’elle pensait derrière ses paupières : que se passe-t-il donc derrière ses rideaux à elle ? Pourquoi m’a-t-elle téléphoné aujourd’hui, pourquoi sommes-nous venus ici, pourquoi tout cela ?
