Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 7
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 7-я - Note 7
α
Конспект: РЕСНИЧНЫЙ ВОЛОСОК. ТЭЙЛОР. БЕЛЕНА И ЛАНДЫШ
Ночь. Зелёное, оранжевое, синее; красный королевский инструмент; жёлтое, как апельсин, платье. Потом – медный Будда; вдруг поднял медные веки – и полился сок: из Будды. И из жёлтого платья – сок, и по зеркалу капли сока, и сочится большая кровать, и детские кроватки, и сейчас я сам – и какой-то смертельно сладостный ужас…
Проснулся: умеренный, синеватый свет; блестит стекло стен, стеклянные кресла, стол. Это успокоило, сердце перестало колотиться. Сок, Будда… что за абсурд? Ясно: болен. Раньше я никогда не видел снов. Говорят, у древних это было самое обыкновенное и нормальное – видеть сны. Ну да: ведь и вся жизнь у них была – вот такая ужасная карусель: зелёное – оранжевое – Будда – сок. Но мы-то знаем, что сны – это серьёзная психическая болезнь. И я знаю: до сих пор мой мозг был хронометрически выверенным, сверкающим, без единой соринки механизмом, а теперь… Да, теперь именно так: я чувствую там, в мозгу, – какое-то инородное тело – как тончайший ресничный волосок в глазу: всего себя чувствуешь, а вот этот глаз с волоском – нельзя о нём забыть ни на секунду…
Бодрый, хрустальный колокольчик в изголовии: 7, вставать. Справа и слева, сквозь стеклянные стены я вижу как бы самого себя, свою комнату, своё платье, свои движения – повторёнными тысячу раз. Это бодрит: видишь себя частью огромного, мощного, единого. И такая точная красота: ни одного лишнего жеста, изгиба, поворота.
Да, этот Тэйлор был, несомненно, гениальнейшим из древних. Правда, он не додумался до того, чтобы распространить свой метод на всю жизнь, на каждый шаг, на круглые сутки – он не сумел проинтегрировать своей системы от часу до 24-х. Но всё же: как они могли писать целые библиотеки о каком-нибудь там Канте – и едва замечать Тэйлора – этого пророка, сумевшего заглянуть на десять веков вперёд.
Кончен завтрак. Стройно пропет Гимн Единого Государства. Стройно, по четыре – к лифтам. Чуть слышное жужжание моторов – и быстро вниз, вниз, вниз – лёгкое замирание сердца…
И тут вдруг почему-то опять этот нелепый сон – или какая-то неявная функция от этого сна. Ах да, вчера также на аэро – спуск вниз. Впрочем, всё это кончено: точка. И очень хорошо, что я был с нею так решителен и резок.
В вагоне подземной дороги я нёсся туда, где на стапеле сверкало под солнцем ещё недвижное, ещё не одухотворённое огнём, изящное тело «Интеграла ». Закрывши глаза, я мечтал формулами: я ещё раз мысленно высчитывал, какая нужна начальная скорость, чтобы оторвать «Интеграл » от земли. Каждый атом секунды – масса «Интеграла » меняется (расходуется взрывное топливо). Уравнение получалось очень сложное, с трансцендентными величинами.
Le cil. – Taylor. – La jusquiame et le muguet.
Il fait nuit, vert, orange, bleu. Je vois un piano rouge, une robe jaune comme un citron et un Bouddha de cuivre qui, brusquement, ouvre les yeux. Une sève s’en écoule, ainsi que de la robe jaune. Le miroir est couvert de gouttes et le grand lit est trempé, les lits d’enfants aussi et moi-même bientôt… Une horreur douce et mortelle me saisit…
Je me réveille ; la lumière est d’un bleu calme. Le verre des murs brille, de même que les chaises de verre et la table. Cela m’a calmé, mon cœur a cessé de palpiter. La sève, le Bouddha, tout cela est absurde ! C’est clair, je suis malade : je ne rêvais jamais auparavant. Il paraît que rêver était la chose la plus ordinaire et la plus normale chez les anciens. Ce n’est pas étonnant, toute leur vie n’était qu’un affreux carrousel : vert, orange, le Bouddha, la sève. Nous savons maintenant que les songes sont le signe d’une sérieuse maladie mentale. Est-ce que mon cerveau, ce mécanisme réglé comme un chronomètre, brillant, sans une poussière… ? Oui, c’est bien cela, j’y sens un corps étranger ; c’est comme un cil fin dans un œil : on ne se sent plus vivre, on ne sent plus que le cil dans son œil, qu’il est impossible d’oublier une seconde…
J’entends, au-dessus de ma tête, le réveil sonner, alerte et cristallin : il est sept heures, il faut se lever. On se croirait entouré de miroirs : j’aperçois à travers les murs transparents d’autres moi-même, je me vois clairement dans d’autres chambres, avec des vêtements semblables aux miens, et avec mes mouvements. Mes mouvements répétés mille fois. Cela fait du bien, on voit qu’on est la partie d’une unité immense et puissante. Et c’est d’une telle beauté : pas un geste, pas une flexion, pas un mouvement inutile !
Certes, ce Taylor était le plus génial des anciens. Il est vrai, malgré tout, qu’il n’a pas su penser son idée jusqu’au bout et étendre son système¹ à toute la vie, à chaque instant, du jour ou de la nuit ; il n’a pas su intégrer dans son système les vingt-quatre heures de la journée. Comment ont-ils pu écrire des bibliothèques entières sur un Kant quelconque et remarquer à peine Taylor, ce prophète qui a su regarder dix siècles en avant ?
Mon déjeuner est terminé. L’Hymne de l’État Unique a été chanté. En ordre, quatre par quatre, nous nous rendons aux ascenseurs. Le bourdonnement des moteurs est à peine perceptible et bien vite nous descendons avec une légère défaillance de cœur…
Et puis, voilà encore ce songe absurde qui me revient, ou bien l’une de ses fonctions cachées. Ah, oui ! c’est qu’hier pareillement, en aéro, nous sommes aussi descendus. Du reste, tout est fini : voilà la secousse de l’arrêt. C’est très bien d’avoir été aussi décidé et brusque avec elle.
Le chemin de fer souterrain me conduit à l’endroit où brille sous le soleil le corps toujours immobile et élégant de l’Intégral, non encore animé par le feu. Fermant les yeux, je rêve en formules, je calcule mentalement une fois de plus quelle vitesse initiale il faudrait pour arracher l’Intégral du sol. A chaque fraction de seconde, la masse du combustible de celui-ci se transformerait en flammes bleues. On obtient une équation très compliquée, transcendantale.
