Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 10b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 10-я - Note 10
β
И вот без четверти 21. Белая ночь. Всё зеленовато-стеклянное. Но это какое-то другое, хрупкое стекло — не наше, не настоящее, это — тонкая, стеклянная скорлупа, а под скорлупой крутится, несётся, гудит... И я не удивлюсь, если сейчас круглыми медленными дымами подымутся вверх купола аудиториумов и пожилая луна улыбнётся чернильно — как та, за столиком нынче утром, и во всех домах сразу опустятся все шторы, и за шторами — —
Странное ощущение: я чувствовал рёбра — это какие-то железные прутья и мешают — положительно мешают сердцу, тесно, не хватает места. Я стоял у стеклянной двери с золотыми цифрами: I-330. I, спиной ко мне, над столом, что-то писала. Я вошёл…
— Вот... — протянул я ей розовый билет. — Я получил сегодня извещение и явился.
— Как вы аккуратны! Минутку — можно? Присядьте, я только кончу.
Опять опустила глаза в письмо — и что там у ней внутри за опущенными шторами? Что она скажет — что сделает через секунду? Как это узнать, вычислить, когда вся она — оттуда, из дикой, древней страны снов.
Я молча смотрел на неё. Рёбра — железные прутья, тесно... Когда она говорит — лицо у ней, как быстрое, сверкающее колесо: не разглядеть отдельных спиц. Но сейчас колесо — неподвижно. И я увидел странное сочетание: высоко вздёрнутые у висков тёмные брови — насмешливый острый треугольник, обращённый вершиной вверх — две глубокие морщинки, от носа к углам рта. И эти два треугольника как-то противоречили один другому, клали на всё лицо этот неприятный, раздражающий X — как крест: перечёркнутое крестом лицо.
Колесо завертелось, спицы слились…
— А ведь вы не были в Бюро Хранителей?
— Я был... Я не мог: я был болен.
— Да. Ну, я так и думала: что-нибудь вам должно было помешать — всё равно что (острые зубы, улыбка). Но зато теперь вы — в моих руках. Вы помните: «Всякий нумер, в течение 48 часов не заявивший Бюро, считается...»
Сердце стукнуло так, что прутья согнулись. Как мальчишка, — глупо, как мальчишка, попался, глупо молчал. И чувствовал: запутался — ни рукой, ни ногой...
Она встала, потянулась лениво. Надавила кнопку, с лёгким треском упали со всех сторон шторы. Я был отрезан от мира — вдвоём с ней.
I была где-то там у меня за спиной, возле шкафа. Юнифа шуршала, падала — я слушал — весь слушал. И вспомнилось... нет: сверкнуло в одну сотую секунды…
Vingt et une heures moins le quart sonnèrent. La nuit était blanche et tout était d’une couleur de verre. Non pas de notre verre, mais d’un verre fragile, qui formait une mince coquille sous laquelle tout tournait, se précipitait, bourdonnait… Cela ne m’aurait pas étonné si les coupoles des auditoria s’en étaient allées en fumées lentes et rondes, ou si la lune nous avait envoyé un sourire d’encre, comme ce matin la contrôleuse derrière sa petite table, ou que tous les rideaux se fussent baissés et que là, derrière ces fenêtres derrière ces rideaux…
320, 326, 330. C’était là. J’éprouvais un sentiment étrange. C’était comme si mes côtes avaient été des barres de fer et me serraient le cœur. Il n’avait pas assez de place, j’étais à l’étroit. Je me trouvais devant une porte de verre portant le chiffre d’or : 330. A l’intérieur, I, le dos tourné, écrivait. J’entrai.
— Voilà… Je lui tendis le billet rose. J’ai reçu ce papier aujourd’hui et je suis venu.
— Comme vous êtes exact ! Vous pouvez attendre une minute ? Asseyez-vous, j’ai fini à l’instant.
Elle baissa encore les yeux sur sa lettre et je me demandais ce qu’elle pensait derrière ses paupières à demi closes ? Dans une seconde, qu’allait-elle dire, qu’allait-elle faire ? Comment le savoir, comment le calculer, puisqu’elle venait de ce pays sauvage des anciens rêves ?
Je la regardais en silence et sentais toujours mes côtes de fer, j’étouffais…
« Quand elle parle, son visage est comme une roue tournant rapidement et dont on ne peut distinguer les rayons. En ce moment la roue est immobile. »
Ses sourcils sombres relevés vers les tempes formaient un angle aigu et moqueur, tandis que deux rides profondes, du nez au coin de ses lèvres, en formaient un second, au sommet tourné vers le haut. Ces deux angles semblaient se contredire, dessinant nettement cet X désagréable et énervant qui marquait son visage d’une croix.
La roue commença de tourner, les rayons se fondirent…
— Vous n’êtes pas allé au Bureau des Gardiens !
— J’étais… j’étais malade, je n’ai pas pu.
— Oui ? C’est bien ce que j’avais pensé : quelque chose devait vous en empêcher, peu importe quoi — Un sourire découvrit ses dents pointues. — Mais maintenant, vous êtes en mon pouvoir. Vous vous rappelez : « Tout numéro n’ayant pas fait sa déclaration au Bureau dans les quarante-huit heures sera considéré… »
Le cœur me battit tellement fort que les barres de fer plièrent. C’était idiot, j’étais pris comme un gamin, comme un gosse. Je gardai un silence bête. Je sentais que j’étais dans un filet et que mes bras, mes pieds s’enchevêtraient, sans que je puisse me débattre…
Elle se leva et s’étira paresseusement. Elle pressa un bouton et les rideaux tombèrent. J’étais séparé du monde, isolé, seul à seul avec elle.
Elle se tenait alors quelque part derrière mon dos, près de l’armoire. Son unif bruissait - j’écoutais tout - puis il tomba. Je me souviens… Cela brilla dans ma tête un centième de seconde…
