Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 10c
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 10-я - Note 10
γ
Мне пришлось недавно исчислить кривизну уличной мембраны нового типа (теперь эти мембраны, изящно задекорированные, на всех проспектах записывают для Бюро Хранителей уличные разговоры). И помню: вогнутая, розовая трепещущая перепонка — странное существо, состоящее только из одного органа — уха. Я был сейчас такой мембраной.
Вот теперь щёлкнула кнопка у ворота — на груди — ещё ниже. Стеклянный шёлк шуршит по плечам, коленам — по полу. Я слышу — и это ещё яснее, чем видеть, — из голубовато-серой шёлковой груды вышагнула одна нога и другая...
Туго натянутая мембрана дрожит и записывает тишину. Нет: резкие, с бесконечными паузами — удары молота о прутья. И я слышу — я вижу: она, сзади, думает секунду.
Вот — двери шкафа, вот — стукнула какая-то крышка — и снова шёлк, шёлк...
— Ну, пожалуйста.
Я обернулся. Она была в лёгком, шафранно-жёлтом, древнего образца платье. Это было в тысячу раз злее, чем если бы она была без всего. Две острые точки — сквозь тонкую ткань, тлеющие розовым — два угля сквозь пепел. Два нежно-круглых колена...
Она сидела в низеньком кресле. На четырёхугольном столике перед ней флакон с чем-то ядовито-зелёным, два крошечных стаканчика на ножках. В углу рта у неё дымилось — в тончайшей бумажной трубочке это древнее курение (как называется — сейчас забыл).
Мембрана всё ещё дрожала. Молот бил там — внутри у меня — в накалённые докрасна прутья. Я отчётливо слышал каждый удар и... и вдруг она это тоже слышит?
Но она спокойно дымила, спокойно поглядывала на меня и небрежно стряхнула пепел — на мой розовый билетик.
Как можно хладнокровнее — я спросил:
— Послушайте, в таком случае — зачем же вы записались на меня? И зачем заставили прийти сюда?
Будто и не слышит. Налила из флакона в стаканчик, отхлебнула.
— Прелестный ликёр. Хотите?
Тут только я понял: алкоголь. Молнией мелькнуло вчерашнее: каменная рука Благодетеля, нестерпимое лезвие луча, но там: на Кубе — это вот, с закинутой головой, распростёртое тело. Я вздрогнул.
— Слушайте, — сказал я, — ведь вы же знаете: всех, отравляющих себя никотином и особенно алкоголем, — Единое Государство беспощадно...
Тёмные брови — высоко к вискам, острый насмешливый треугольник:
— Быстро уничтожить немногих — разумней, чем дать возможность многим губить себя — и вырождение — и так далее. Это — до непристойности верно.
— Да... до непристойности.
— Да компанийку вот этаких лысых, голых истин — выпустить на улицу... Нет, вы представьте себе... ну, хоть этого неизменнейшего моего обожателя — ну, да вы его знаете, — представьте, что он сбросил с себя всю эту ложь одежд — и в истинном виде среди публики... Ох!
Она смеялась. Но мне ясно был виден её нижний скорбный треугольник: две глубоких складки от углов рта к носу. И почему-то от этих складок мне стало ясно: тот, двоякоизогнутый, сутулый и крылоухий — обнимал её — такую... Он...
Впрочем, сейчас я стараюсь передать тогдашние свои — ненормальные — ощущения. Теперь, когда я пишу, я сознаю прекрасно: всё это так и должно быть, и он, как всякий честный нумер, имеет равное право на радости — и было бы несправедливо... Ну, да это ясно.
I смеялась очень странно и долго. Потом пристально посмотрела на меня — внутрь:
— А главное — я с вами совершенно спокойна. Вы такой милый — о, я уверена в этом, — вы и не подумаете пойти в Бюро и сообщить, что вот я — пью ликёр, я — курю. Вы будете больны — или вы будете заняты — или уж не знаю что. Больше: я уверена — вы сейчас будете пить со мной этот очаровательный яд...
Какой наглый, издевающийся тон. Я определённо чувствовал: сейчас опять ненавижу её. Впрочем, почему «сейчас»? Я ненавидел её всё время.
Опрокинула в рот весь стаканчик зелёного яду, встала и, просвечивая сквозь шафранное розовым, — сделала несколько шагов — остановилась сзади моего кресла...
Вдруг — рука вокруг моей шеи — губами в губы... нет, куда-то ещё глубже, ещё страшнее... Клянусь, это было совершенно неожиданно для меня, и, может быть, только потому... Ведь не мог же я — сейчас я это понимаю совершенно отчётливо — не мог же я сам хотеть того, что потом случилось.
Нестерпимо-сладкие губы (я полагаю — это был вкус «ликёра») — и в меня влит глоток жгучего яда — и ещё — и ещё... Я отстегнулся от земли и самостоятельной планетой, неистово вращаясь, понёсся вниз, вниз — по какой-то невычисленной орбите…
J’ai eu un jour à calculer la courbe d’une membrane d’un nouveau type. (Ces membranes, artistiquement décorées, enregistrent actuellement toutes les conversations de la rue pour le Bureau des Gardiens.) Je me souviens d’une petite membrane rose et toute tremblante, une créature étrange, composée d’un seul organe : l’oreille. J’étais devenu une membrane pareille à celle-là.
Des bouton-pression firent « clic » sur son cou, sur sa poitrine, plus bas. La soie artificielle bruissait sur ses épaules, sur ses genoux, sur le parquet. Je sentis — j’en étais plus sûr que si je l’avais vu — un pied se poser sur le tas de soie, puis un autre…
La membrane fortement tendue tremblait et enregistrait le silence. Non, elle enregistrait les violents coups du cœur contre les barres de fer, suivis de pauses interminables.
J’entendis la porte de l’armoire, un bruit de couvercle et, ensuite, le bruissement de la soie…
— Eh bien, je vous en prie !
Je me retournai. Elle portait une robe légère, safran, pareille à celles d’autrefois. Mais c’était mille fois plus troublant que si elle n’avait rien eu. On entrevoyait à travers le fin tissu deux pointes rosacées, deux braises sous les cendres, ainsi que ses genoux ronds et tendres…
Elle était assise dans un fauteuil bas ; en face d’elle, sur une petite table carrée, se trouvait un flacon contenant un liquide verdâtre et deux petits verres à pied. Du coin de sa bouche fumait un petit tube de papier contenant cette ancienne substance dont j’ai oublié le nom.
Dans ma poitrine, la membrane tremblait toujours, le marteau frappait les barres chauffées au rouge. Je comptais soigneusement chaque coup en me demandant si elle aussi les entendait.
Mais elle fumait en me regardant avec calme et laissait négligemment tomber la cendre de sa cigarette… sur mon billet rose.
Je lui demandai avec autant de sang-froid que possible : — Écoutez, dans ce cas, je me demande pourquoi vous vous êtes inscrite pour moi et pourquoi vous m’avez fait venir ici.
Elle fit semblant de n’avoir pas entendu, remplit un petit verre du contenu du flacon et en vida une gorgée, en disant : — C’est délicieux, en voulez-vous ?
Je compris : c’était de l’alcool. Ce que j’avais vu la veille me revint comme un éclair : la main de pierre du Bienfaiteur, la lame insupportable et, sur le Cube, l’autre, le type, le corps disloqué, la tête renversée. Je tressaillis.
— Écoutez, dis-je, vous savez pourtant que l’État Unique est impitoyable pour tous ceux qui s’empoisonnent avec de la nicotine et surtout avec de l’alcool…
Ses sourcils sombres formèrent encore un angle obtus et moqueur en se relevant vers les tempes.
— Il vaut mieux en détruire rapidement quelques-uns plutôt que de permettre à beaucoup de se détruire. On évite ainsi la dégénérescence, etc. C’est vrai jusqu’à en être indécent.
— Oui, jusqu’à en être indécent.
— Ecoutez, me dit-elle, on ne devrait pas laisser circuler dans la rue ces bandes de petites vérités, nues et crues. Imaginez un peu que mon fidèle adorateur, S - vous le connaissez du reste -, se défasse de tout le mensonge de ses habits et apparaissent en public dans son plus simple appareil… Ce serait tordant.
Elle rit, mais je vis clairement le triangle douloureux des deux plis allant du nez aux coins de la bouche. Cela me fit comprendre que le personnage tordu et voûté, aux oreilles ressemblant à des ailes, l’avait tenue dans ses bras, elle, si… Oh !
Ici, je décris les sentiments anormaux que j’éprouvais alors, mais je me rends compte maintenant, en lisant ces lignes, que tout cela est tout à fait naturel. Evidemment, S, comme tout bon numéro, a droit au plaisir, et il serait injuste de l’en priver… C’est clair !
I rit longtemps, et d’un air étrange. Puis elle me regarda longuement, me fouilla des yeux.
— L’essentiel, c’est que je suis tout à fait tranquille avec vous. Vous êtes tellement gentil ! Je suis sûre qu’il ne vous viendra pas à l’idée d’aller raconter au Bureau des Gardiens que je bois des liqueurs et fume. Vous serez toujours, ou malade, ou occupé, ou que sais-je encore ? Et puis vous allez boire avec moi un peu de ce poison enchanteur, n’est-ce pas ?…
Comme elle parlait d’un ton cynique et moqueur ! Je sentais que j’allais la détester de nouveau. Ou plutôt non, je n’allais pas la détester ; je l’avais toujours détestée.
Elle absorba tout le poison vert qu’elle s’était versé, se leva et fit quelques pas pour s’arrêter derrière mon fauteuil. Le rose de sa peau apparaissait sous sa robe aux couleurs safran.
Je sentis ses bras autour de mon cou, ses lèvres contre les miennes. Et lentement en moi, elle pénétra profondément, c’était terrible… Je jure que je ne m’y attendais absolument pas, peut-être parce que… Je ne pouvais décemment pas — je m’en rends très bien compte maintenant. — Je ne pouvais pas désirer cette…
Ses lèvres, insupportablement douces (je crois que c’était à cause de la liqueur), me versaient des gorgées de poison brûlant… toujours plus, toujours plus encore… Je me sentis arraché de la terre et devenir une planète indépendante, plongeant furieusement vers le bas, toujours plus bas, en suivant une orbite incalculable…
