Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 10d
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 10-я - Note 10
δ
Дальнейшее я могу описать только приблизительно, только путём более или менее близких аналогий.
Раньше мне это как-то никогда не приходило в голову — но ведь это именно так: мы, на земле, всё время ходим над клокочущим, багровым морем огня, скрытого там — в чреве земли. Но никогда не думаем об этом. И вот вдруг бы тонкая скорлупа у нас под ногами стала стеклянной, вдруг бы мы увидели...
Я стал стеклянным. Я увидел — в себе, внутри.
Было два меня. Один я — прежний, Д-503, нумер Д-503, а другой... Раньше он только чуть высовывал свои лохматые лапы из скорлупы, а теперь вылезал весь, скорлупа трещала, вот сейчас разлетится в куски и... и что тогда?
Изо всех сил ухватившись за соломинку — за ручки кресла — я спросил, чтобы услышать себя — того, прежнего:
— Где... где вы достали этот... этот яд?
— О, это! Просто один медик, один из моих...
— «Из моих»? «Из моих» — кого?..
И этот другой — вдруг выпрыгнул и заорал:
— Я не позволю! Я хочу, чтобы никто кроме меня. Я убью всякого, кто... Потому что я вас — я вас — —
Я увидел: лохматыми лапами он грубо схватил её, разодрал у ней тонкий шёлк, впился зубами — я точно помню: именно зубами.
Уж не знаю как — I выскользнула. И вот — глаза задёрнуты этой проклятой непроницаемой шторой — она стояла, прислонившись спиной к шкафу, и слушала меня.
Помню: я был на полу, обнимал её ноги, целовал колени. И молил: «Сейчас — сейчас же — сию же минуту...»
Острые зубы — острый насмешливый треугольник бровей. Она наклонилась, молча отстегнула мою бляху.
— «Да! Да, милая — милая», — я стал торопливо сбрасывать с себя юнифу. Но I — так же молчаливо поднесла к самым моим глазам часы на моей бляхе. Было без пяти минут 22 ½.
Я похолодел. Я знал, что это значит — показаться на улице позже 22 ½. Всё моё сумасшествие — сразу как сдунуло. Я — был я. Мне стало ясно одно: я ненавижу её, ненавижу, ненавижу!
Не прощаясь, не оглядываясь, — я кинулся вон из комнаты. Кое-как прикалывая бляху на бегу, через ступени — по запасной лестнице (боялся — кого-нибудь встречу в лифте) — выскочил на пустой проспект.
Всё было на своём месте — такое простое, обычное, закономерное: стеклянные, сияющие огнями дома, стеклянное бледное небо, зеленоватая неподвижная ночь. Но под этим тихим прохладным стеклом — неслось неслышно буйное, багровое, лохматое. И я, задыхаясь, мчался, — чтобы не опоздать.
Вдруг почувствовал: наспех приколотая бляха отстёгивается — отстегнулась, звякнула о стеклянный тротуар. Нагнулся поднять — в секундной тишине: чей-то топот сзади. Обернулся: из-за угла поворачивало что-то маленькое, изогнутое. Так, по крайней мере, мне тогда показалось.
Я понёсся во весь дух — только в ушах свистело. У входа остановился — на часах было без одной минуты 22 ½. Прислушался: сзади никого. Всё это — явно была нелепая фантазия, действие яда.
Ночь была мучительная. Кровать подо мною подымалась, опускалась и вновь подымалась — плыла по синусоиде. Я внушал себе: «Ночью — нумера обязаны спать; это обязанность — такая же, как работа днём. Это необходимо, чтобы работать днём. Не спать ночью — преступно...» И всё же не мог, не мог.
Я гибну. Я не в состоянии выполнять свои обязанности перед Единым Государством... Я...
Je ne puis raconter qu’approximativement ce qui arriva par la suite, et encore en me servant d’analogies plus ou moins exactes…
Auparavant, je ne m’en étais jamais rendu compte mais c’est cependant bien comme ceci que les choses se passent. Nous autres, sur la Terre, nous marchons en somme constamment au-dessus d’une mer de feu pourpre et bouillonnante, cachée dans les entrailles de la planète ; nous n’y pensons jamais. Mais si la coquille qui est sous nos pieds devenait de verre, nous verrions ce feu.
Je me vitrifiai et je vis ce qui était en moi.
J’étais double. Il y avait d’abord ce que j’étais jusqu’alors, D-503, le numéro D-503, et puis, il y en avait un autre… Autrefois, ce dernier ne laissait voir ses pattes velues hors de sa coquille que de temps en temps, que rarement, mais en ce moment il se montrait tout entier, sa coquille craquait, semblait sur le point de se briser en morceaux…
Je me raccrochai de toutes mes forces à un fétu de paille, aux bras du fauteuil, et demandai, afin d’entendre mon premier moi : — Où vous êtes-vous procuré ce… ce poison ?
— Oh, c’est un médecin, l’un de mes…
« De mes… ? » De mes quoi ?
Et l’autre en moi bondit et hurla : — Je ne lui permets pas ! Je ne veux personne avec toi, je tuerai celui qui… Parce que je… Parce que je suis le seul qui…
Je vis qu’il la saisissait brutalement de ses pattes velues et déchirait la soie fine qui cachait sa poitrine, dans laquelle il enfonça les dents ; je m’en souviens très bien : c’étaient ses dents à lui, pas les miennes.
Je ne sais comment, mais I me repoussa fermement. Elle avait le dos appuyé contre l’armoire, la tête penchée, les yeux recouverts de ce rideau maudit et impénétrable. Elle m’écoutait parler.
Ensuite, je me rappelle que j’étais sur le plancher, lui tenant les jambes et lui baisant les genoux. Je la suppliais. Elle découvrit ses dents pointues et l’angle moqueur de ses sourcils, puis se pencha et saisit ma plaque.
— Oui, oui, chère I, lui-dis-je en me défaisant à la hâte de mon unif. Tout de suite, maintenant...
Elle, sans prononcer un mot, approcha la plaque de mes yeux : je vis qu’il était vingt-deux heures vingt-cinq.
Cela me refroidit. Je savais ce qu’il en coûtait de se trouver dans la rue après vingt-deux heures trente. Toute ma folie se dissipa d’un seul coup, j’étais redevenu moi-même. Une seule chose était certaine : je la détestais, la haïssais.
Sans lui dire au revoir, ni regarder derrière moi, je me précipitai hors de la chambre. Tout en courant, je remis ma plaque tant bien que mal et descendis l’escalier de secours — j’avais peur de rencontrer quelqu’un dans l’ascenseur et l’escalier principal. Je me trouvai enfin sur le boulevard désert.
Tout était à sa place, simple, habituel, réglementaire : les maisons de verre, brillantes, le ciel de verre, pâle, et la nuit, immobile et verdâtre. Mais, sous ce verre tranquille et frais, quelque chose d’impétueux, de pourpre et de velu galopait sans bruit : je fonçais à perdre haleine, avec la peur d’être en retard.
Je sentis ma plaque, attachée en hâte, qui se détachait, elle résonna contre le trottoir de verre. En me penchant pour la ramasser, j’entendis, dans cette seconde silencieuse, le pas de quelqu’un derrière moi. Je me retournai et aperçus quelque chose de petit et de courbé tourner le coin de la rue. Tout au moins, c’est ce qu’il me sembla.
Je courais à toute vitesse et entendais le vent siffler dans mes oreilles.
Quand je m’arrêtai sur le seuil de ma maison, il était vingt-deux heures vingt-neuf. J’écoutai, il n’y avait personne derrière. Tout cela n’était qu’une fantasmagorie absurde, l’effet du poison.
La nuit me fut une torture… Mon lit s’élevait, descendait pour s’élever encore. Il planait suivant une sinusoïde. Je pensais : « La nuit, tous les numéros sont tenus de dormir, c’est aussi obligatoire que de travailler le jour. Ne pas dormir la nuit est un crime… » Et malgré tout, je ne pouvais pas, je n’y arrivais pas.
Je cours à ma perte. Je ne suis plus capable de remplir mes devoirs envers l’État Unique. Je…
