Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 11b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 11-я - Note 11
β
Через 20 минут
На плоскости бумаги, в двухмерном мире — эти строки рядом, но в другом мире... Я теряю цифроощущение: 20 минут — это может быть 200 или 200 000. И это так дико: спокойно, размеренно, обдумывая каждое слово, записывать то, что было у меня с R. Всё равно, как если бы вы, положив нога на ногу, сели в кресло у собственной своей кровати — и с любопытством смотрели, как вы, вы же, — корчитесь на этой кровати.
Когда вошёл R-13, я был совершенно спокоен и нормален. С чувством искреннего восхищения я стал говорить о том, как великолепно ему удалось хореизировать приговор и больше всего именно этими хореями был изрублен, уничтожен тот безумец.
— ...И даже так: если бы мне предложили сделать схематический чертёж Машины Благодетеля, я бы непременно — непременно — как-нибудь нанёс на этом чертеже ваши хореи, — закончил я.
Вдруг вижу: у R — матовеют глаза, сереют губы.
— Что с вами?
— Что-что? Ну... Ну просто надоело: все кругом — приговор, приговор. Не желаю больше об этом — вот и всё. Ну, не желаю!
Он насупился, тёр затылок — этот свой чемоданчик с посторонним, непонятным мне багажом. Пауза. Вот нашёл в чемоданчике что-то, вытащил, развёртывает, развернул — залакировались смехом глаза, вскочил.
— А вот для вашего «Интеграла» я сочиню... это — да! Это вот да!
Прежний: губы шлёпают, брызжут, слова хлещут фонтаном.
— Понимаете («п» — фонтан) — древняя легенда о рае... Это ведь о нас, о теперь. Да! Вы вдумайтесь. Тем двум в раю — был предоставлен выбор: или счастье без свободы — или свобода без счастья; третьего не дано. Они, олухи, выбрали свободу — и что же: понятно — потом века тосковали об оковах. Об оковах — понимаете, — вот о чём мировая скорбь. Века! И только мы снова догадались, как вернуть счастье... Нет, вы дальше — дальше слушайте! Древний Бог и мы рядом, за одним столом. Да! Мы помогли Богу окончательно одолеть диавола — это ведь он толкнул людей нарушить запрет и вкусить пагубной свободы, он — змий ехидный. А мы сапожищем на головку ему — тррах! И готово: опять рай. И мы снова простодушны, невинны, как Адам и Ева. Никакой этой путаницы о добре, зле: всё — очень просто, райски, детски просто. Благодетель, Машина, Куб, Газовый Колокол, Хранители — всё это добро, всё это — величественно, прекрасно, благородно, возвышенно, кристально-чисто. Потому что это охраняет нашу несвободу — то есть наше счастье. Это древние стали бы тут судить, рядить, ломать голову — этика, неэтика... Ну, да ладно: словом, вот этакую вот райскую поэмку, а? И при этом тон серьёзнейший... понимаете? Штучка, а!
Ну, ещё бы не понять. Помню, я подумал: «такая у него нелепая, асимметричная внешность и такой правильно мыслящий ум». И оттого он так близок мне — настоящему мне (я всё же считаю прежнего себя настоящим, всё теперешнее — это, конечно, только болезнь).
R, очевидно, прочёл это у меня на лбу, обнял меня за плечи, захохотал.
— Ах вы... Адам! Да, кстати, насчёт Евы...
Он порылся в кармане, вытащил записную книжку, перелистал.
— Послезавтра... нет: через два дня — у О розовый талон к вам. Так как вы? По-прежнему? Хотите, чтобы она...
— Ну да, ясно.
— Так и скажу. А то сама она, видите ли, стесняется... Такая, я вам скажу, история! Меня она только так, розово-талонно, а вас... И не говорит, кто это четвёртый влез в наш треугольник. Кто — кайтесь, греховодник, ну?
Vingt minutes après.
Sur ce papier, dans un monde à deux dimensions, les lignes se suivent, mais dans un monde à trois dimensions… Je perds la notion de nombre : vingt minutes peuvent en contenir 200 ou 200 000.
Cela est tellement insensé, de peser chaque mot tranquillement, posément, pour raconter ce qui m’arriva avec R ! C’est comme si vous étiez assis, les jambes croisées dans un fauteuil près de votre propre lit, et regardiez avec curiosité comment vous vous tordez vous-même sur ce lit.
Quand R-13 entra, j’étais tout à fait tranquille et normal. Je me mis à parler avec enthousiasme de la façon magnifique dont il avait versifié la condamnation et lui dis que cet insensé avait été surtout liquéfié et anéanti par ses rimes.
— Si l’on me proposait de faire un dessin schématique de la Machine du Bienfaiteur, j’y introduirais certainement, d’une façon ou d’une autre, ces admirables trochées, lui dis-je en terminant.
Je vis que ses yeux se troublaient, que ses lèvres devenaient grises.
— Qu’est-ce que vous avez ?
— C’est que… C’est que j’en ai assez ; on ne me parle que de cette exécution, c’est partout la même chanson. Je ne veux plus en entendre parler, voilà.
Il se tut, se gratta le crâne, cette petite malle au contenu incompréhensible et étrange. Un silence se fit.
Il trouva dans sa malle quelque chose qu’il sortit, développa, et ses yeux se laquèrent de sourires. Il se leva.
— Je compose quelque chose pour votre Intégral.
Il redevint comme auparavant, ses lèvres clapotèrent et les mots giclèrent comme d’une fontaine.
— S-s-savez-vous, reprit R-13 (le « s » qui jaillit de sa bouche ressemblait à une éclaboussure), la vieille légende du paradis, c’est nous, c’est tout à fait moderne, tout à fait actuel. Vous allez voir. Les deux habitants du paradis, Adam et Eve, se virent proposer le choix : le bonheur sans liberté ou la liberté sans bonheur, pas d’autre solution. Ces idiots-là ont choisi la liberté et, naturellement, désespérément, ils ont soupiré après des chaînes pendant des siècles. La voilà bien l’origine de la misère humaine : on aspirait aux chaînes. Vous comprenez ? de lourdes chaînes. Nous venons de trouver la façon de rendre le bonheur au monde… Ecoutez, je vous dis : le vieux Dieu et nous, nous sommes à la même table, côte à côte. Oui, nous avons aidé Dieu à vaincre définitivement le diable ; c’est le diable qui avait poussé les hommes à violer la défense divine et à goûter à cette liberté maudite ; c’est lui, le serpent rusé. Mais nous l’avons écrasé d’un petit coup de talon : « crac », sur la tête... Et le paradis est revenu, nous sommes redevenus simples et innocents comme Adam et Ève. Toute cette complication autour du bien et du mal a disparu ; tout est très simple, céleste, enfantin. Le Bienfaiteur, le Cube, la Machine, la Cloche Pneumatique, les Gardiens, tout est bon, tout est grandiose, magnifique, noble, élevé, d’une pureté de cristal. Car absolument incapables de jouir de la liberté, cela protège notre asservissement, c’est-à-dire notre bonheur. Les anciens, à notre place, se mettaient à raisonner, à comparer et à se casser la tête : « Est-ce moral, est-ce immoral… ? » Voilà en quelques mots le sujet de mon poème, il est paradisiaque ! et le style en est austère… vous voyez ça d’ici. Ce sera un morceau, hein ?
« Je crois bien, pensai-je. Et dire que je critiquais son extérieur absurde, asymétrique, mais il a par contre un esprit remarquablement ordonné. C’est pourquoi il m’est si proche (c’est-à-dire, évidemment, proche de mon premier moi, du moi véritable, l’autre, l’actuel, n’est qu’une maladie). »
R lut évidemment ces réflexions sur mon front, il me prit par les épaules et éclata de rire : — Vous êtes Adam et, à propos d’Ève…
Il fouilla dans sa poche, sortit un petit carnet qu’il feuilleta.
— Demain… Non : dans deux jours, O aura une petite fiche rose pour vous. Alors, si nous sommes d’accord, comme avant ? vous voulez qu’elle…
— Mais oui, c’est clair !
— Alors, je vais vous dire ça moi-même, parce qu’elle, voyez-vous, elle est gênée. Je vais vous expliquer. Avec moi, elle le fait à cause du billet rose et le reste..., mais avec vous… Et vous n’êtes même pas venu nous dire qu’une quatrième s’était introduite dans notre triangle. Qui est-ce ? Dites-le ! Allons, vite, avouez-moi donc votre péché ! Repentez-vous !
