Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 13b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 13-я - Note 13
β
Мы шли двое – одно. Где-то далеко сквозь туман чуть слышно пело солнце, всё наливалось упругим, жемчужным, золотым, розовым, красным. Весь мир – единая необъятная женщина, и мы – в самом её чреве, мы ещё не родились, мы радостно зреем. И мне ясно, нерушимо ясно: всё – для меня: солнце, туман, розовое, золотое – для меня…
Я не спрашивал, куда мы шли. Всё равно: только бы идти, идти, зреть, наливаться всё упруже —
– Ну вот… – I остановилась у дверей. – Здесь сегодня дежурит как раз один… Я о нём говорила тогда, в Древнем Доме.
Я издали, одними глазами, осторожно сберегая зреющее, – прочёл вывеску: «Медицинское Бюро». Всё понял.
Стеклянная, полная золотого тумана, комната. Стеклянные потолки с цветными бутылками, банками. Провода. Синеватые искры в трубках.
И человечек – тончайший. Он весь как будто вырезан из бумаги, и как бы он ни повернулся – всё равно у него только профиль, остро отточенный: сверкающее лезвие – нос, ножницы – губы.
Я не слышал, что ему говорила I: я смотрел, как она говорила, – и чувствовал: улыбаюсь неудержимо, блаженно. Сверкнули лезвием ножницы-губы, и врач сказал:
– Так, так. Понимаю. Самая опасная болезнь – опаснее я ничего не знаю… – засмеялся, тончайшей бумажной рукой быстро написал что-то, отдал листок I; написал – отдал мне.
Это были удостоверения, что мы – больны, что мы не можем явиться на работу. Я крал свою работу у Единого Государства, я – вор, я – под Машиной Благодетеля. Но это мне – далеко, равнодушно, как в книге… Я взял листок, не колеблясь ни секунды; я – мои глаза, губы, руки – я знал: так нужно.
На углу, в полупустом гараже мы взяли аэро. I опять, как тогда, села за руль, подвинула стартер на «вперёд», мы оторвались от земли, поплыли. И следом за нами всё: розово-золотой туман; солнце; тончайше-лезвийный профиль врача, вдруг такой любимый и близкий. Раньше – всё вокруг солнца; теперь я знал, всё вокруг меня – медленно, блаженно, с зажмуренными глазами…
Старуха у ворот Древнего Дома. Милый, заросший, с лучами-морщинами рот. Вероятно, был заросшим все эти дни – и только сейчас раскрылся, улыбнулся:
– А-а, проказница! Нет чтобы работать, как все… ну уж ладно! Если что – я тогда прибегу, скажу…
Nous marchions côte à côte, ne faisant qu’un. Quelque part, loin dans le brouillard, le soleil chantait imperceptiblement et inondait tout de rose tendre, de rouge et d’or. Le monde entier était comme une femme immense et nous, nous n’étions pas encore nés, nous étions encore dans son sein où nous mûrissions joyeusement. Il me parut clair, indubitable, que tout était à moi, le soleil, le brouillard, cette couleur rose d’or, tout était pour moi…
Je ne demandai pas où nous allions. Tout m’était égal, il me suffisait de marcher, d’aller, de mûrir, de me remplir de tout ce qui nous environnait… Elle s’arrêta devant une porte : - C’est ici, dit-elle. Comme par hasard, c’est celui dont je t’ai parlé à la Maison Antique qui est de service aujourd’hui.
De loin, en gardant soigneusement les forces qui germaient en moi, je lus une enseigne : « Bureau Médical », et compris tout.
Nous entrâmes dans une chambre de verre, baignée de brouillard d’or. Partout, des bocaux, des bouteilles colorées, des tuyaux, des étincelles bleuâtres dans les tubes.
Il y avait dans la pièce un homme extrêmement sec qui avait l’air d’être découpé dans du papier. De quelque façon qu’il se tournât, on ne le voyait jamais que de profil : une lame luisante et aiguisée, c’était son nez, et des ciseaux, c’étaient ses lèvres.
Je n’entendis pas ce qu’elle lui dit. Je regardais son sourire et je me sentais sourire sans retenue, béatement. Les lèvres en ciseaux étincelèrent et le médecin déclara : — Certainement, je comprends. C’est une maladie très dangereuse, je n’en connais pas de plus dangereuse…
Il éclata de rire, écrivit rapidement quelque chose et tendit la feuille à I ; il remplit une seconde feuille qu’il me donna.
C’étaient des certificats établissant que nous étions malades et ne pouvions aller à notre travail. Je volais mon travail à l’État Unique, j’étais un voleur et passible de la Machine du Bienfaiteur. Mais cela m’était indifférent et lointain comme si je l’avais lu dans quelque livre… Je pris la feuille sans hésiter une seconde, tout mon être, mes yeux, mes lèvres, mes mains savaient que cela devait être ainsi...
A un coin de rue, dans un garage à moitié désert nous prîmes l’aéro. I se mit encore aux commandes et nous fûmes arrachés de terre. Tout resta derrière nous, le brouillard rose d’or, le soleil, le profil tranchant du docteur, subitement très compatissant et si proche. Avant, tout gravitait autour du soleil, actuellement, je le savais, tout gravitait autour de moi, lentement, béatement. Je gardais les yeux à demi-clos…
Nous trouvâmes la vieille toute ridée et toute rayonnante devant la porte de la Maison Antique. Ses lèvres étaient restées certainement closes ces jours derniers et elles s’ouvraient maintenant pour la première fois avec un sourire.
— Ah, ah, farceuse, ça vous fatigue de travailler comme tout le monde ! Eh bien, c’est bien... Si quelque chose arrive, je courrai vous prévenir.
