Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 13c
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 13-я - Note 13
γ
Тяжёлая, скрипучая, непрозрачная дверь закрылась, и тотчас же с болью раскрылось сердце широко – ещё шире: – настежь. Её губы – мои, я пил, пил, отрывался, молча глядел в распахнутые мне глаза – и опять…
Полумрак комнат, синее, шафранно-жёлтое, тёмно-зелёный сафьян, золотая улыбка Будды, мерцание зеркал. И – мой старый сон, такой теперь понятный: всё напитано золотисто-розовым соком, и сейчас перельётся через край, брызнет –
Созрело. И неизбежно, как железо и магнит, с сладкой покорностью точному непреложному закону – я влился в неё. Не было розового талона, не было счёта, не было Единого Государства, не было меня. Были только нежно-острые, стиснутые зубы, были широко распахнутые мне золотые глаза – и через них я медленно входил внутрь, всё глубже. И тишина – только в углу – за тысячи миль капают капли в умывальнике, и я – вселенная, и от капли до капли – эры, эпохи…
Накинув на себя юнифу, я нагнулся к I – и глазами вбирал в себя её последний раз.
– Я знала это… Я знала тебя… – сказала I очень тихо. Быстро поднялась, надела юнифу и всегдашнюю свою острую улыбку-укус. – Ну-с, падший ангел. Вы ведь теперь погибли. Нет, не боитесь? Ну, до свидания! Вы вернётесь один. Ну?
Она открыла зеркальную дверь, вделанную в стену шкафа; через плечо – на меня, ждала. Я послушно вышел. Но едва переступил порог – вдруг стало нужно, чтобы она прижалась ко мне плечом – только на секунду плечом, больше ничего.
Я кинулся назад – в ту комнату, где она (вероятно) ещё застёгивала юнифу перед зеркалом, вбежал и остановился. Вот – ясно вижу – ещё покачивается старинное кольцо на ключе в двери шкафа, а I – нет. Уйти она никуда не могла – выход из комнаты только один – и всё-таки её нет. Я обшарил всё и даже открыл шкаф и ощупал там пёстрые древние платья: никого…
Мне как-то неловко, планетные мои читатели, рассказывать вам об этом совершенно невероятном происшествии. Но что ж делать, если всё это было именно так. А разве весь день с самого утра не был полон невероятностей, разве не похоже всё на эту древнюю болезнь сновидений? И если так – не всё ли равно: одной нелепостью больше или меньше? Кроме того, я уверен: раньше или позже всякую нелепость мне удастся включить в какой-нибудь силлогизм. Это меня успокаивает, надеюсь, успокоит и вас.
… Как я полон! Если бы вы знали: как я полон!
La lourde porte opaque se ferma en grinçant. Immédiatement, mon cœur s’ouvrit largement, douloureusement, et de plus en plus grand. Ses lèvres étaient les miennes, je bus, je bus, puis m’en arrachai et regardai en silence, l’air perdu, dans ses yeux immenses. Encore une fois…
On distinguait, dans l’obscurité de la chambre, des couleurs changeantes, bleues, safran, vert sombre, le sourire d’or du Bouddha, le large lit d’acajou, le scintillement des miroirs. Je compris le rêve que j’avais fait : tout était imbibé d’une sève rose d’or qui allait déborder et nous éclabousser…
Le moment était venu, je l’étreignis, me soumettant à la loi précise et immuable, celle qui soude le fer à l’aimant. Il n’y avait plus de billet rose, ni de calculs, ni d’État Unique, et je n’existais pas non plus. Il n’y avait plus que des dents tendrement acérées, des yeux grand ouverts qui me regardaient et par lesquels je pénétrai lentement et profondément, toujours plus profondément. Le silence n’était plus troublé que par des gouttes qui, à des kilomètres de nous, semblait-il, tombaient dans le lavabo. J’étais tout l’univers. Des siècles, des époques s’écoulaient entre chaque goutte…
Après avoir remis mon unif, je me penchai sur I pour la contempler et l’absorber une dernière fois.
— Je te connaissais, Je le savais… dit-elle très doucement.
Elle passa la main sur son visage, fit un geste comme pour se débarrasser de quelque chose, se leva vivement, remit son unif et reprit son sourire de toujours, sa morsure.
— Eh bien, ange tombé du ciel, vous venez de vous perdre ? Non, et tu n’as pas peur ? Allons, au revoir. Tu rentreras seul...
Elle ouvrit la porte de l’armoire à glace enchâssée dans le mur et, me regardant par-dessus l’épaule, attendit que je quitte la pièce. J’obéis et sortis. À peine eussé-je passé le seuil que j’éprouvai le besoin de sentir son épaule contre la mienne, rien que son épaule, pendant une seconde, pas plus.
Je me précipitai vers la chambre où elle devait (pensai-je) boutonner son unif devant le miroir. J’entrai et m’arrêtai. Je vis osciller l’anneau de la clef sur l’armoire mais I n’était plus là. Elle n’avait pu sortir cependant, car il n’y avait pas d’autre issue ; et pourtant, elle n’était pas là. Je fouillai partout et ouvris même l’armoire pour tâter les robes bariolées de jadis. Il n’y avait personne…
Il est très gênant pour moi, lecteurs planétaires, de vous raconter cet événement absolument incroyable. Mais qu’y puis-je, puisque tout s’est passé précisément ainsi ? Toute cette journée n’a-t-elle pas été remplie de faits improbables, semblables à ceux de la vieille maladie du rêve ? Puisqu’il en est ainsi, une absurdité de plus ou moins ne fait rien à l’affaire. D’ailleurs, je suis sûr que tôt ou tard je réussirai à enfermer toute cette aventure dans un syllogisme¹. Cela me rassure ; j’espère que cela vous rassurera aussi.
…Comme j’en ai assez ! Si vous saviez comme j’en ai assez !
