Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 15
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 15-я - Note 15
α
Конспект: КОЛОКОЛ. ЗЕРКАЛЬНОЕ МОРЕ. МНЕ ВЕЧНО ГОРЕТЬ
Только вошёл в эллинг, где строится «Интеграл» – как навстречу Второй Строитель. Лицо у него как всегда: круглое, белое, фаянсовое – тарелка, и говорит – подносит на тарелке что-то такое нестерпимо вкусное:
– Вы вот болеть изволили, а тут без вас, без начальства, вчера, можно сказать, – происшествие.
– Происшествие?
– Ну да! Звонок, кончили, стали всех с эллинга выпускать – и представьте: выпускающий изловил ненумерованного человека. Уж как он пробрался – понять не могу. Отвели в Операционное. Там из него, голубчика, вытянут, как и зачем… (Улыбка – вкусная…)
В Операционном – работают наши лучшие и опытнейшие врачи, под непосредственным руководством самого Благодетеля. Там – разные приборы и, главное, знаменитый Газовый Колокол. Это, в сущности, старинный школьный опыт: мышь посажена под стеклянный колпак; воздушным насосом воздух в колпаке разрежается всё больше… Ну и так далее. Но только, конечно, Газовый Колокол значительно более совершенный аппарат – с применением различных газов, и затем – тут, конечно, уже не издевательство над маленьким беззащитным животным, тут высокая цель – забота о безопасности Единого Государства, другими словами – о счастии миллионов. Около пяти столетий назад, когда работа в Операционном ещё только налаживалась, нашлись глупцы, которые сравнивали Операционное с древней инквизицией, но ведь это так нелепо, как ставить на одну точку хирурга, делающего трахеотомию, и разбойника с большой дороги: у обоих в руках, быть может, один и тот же нож, оба делают одно и то же – режут горло живому человеку. И всё-таки один – благодетель, другой – преступник, один со знаком +, другой со знаком – …
Всё это слишком ясно, всё это в одну секунду, в один оборот логической машины, а потом тотчас же зубцы зацепили минус – и вот наверху уж другое: ещё покачивается кольцо в шкафу. Дверь, очевидно, только захлопнули, – а её, I, нет: исчезла. Этого машина никак не могла провернуть. Сон? Но я ещё и сейчас чувствую: непонятная сладкая боль в правом плече – прижавшись к правому плечу, I – рядом со мной в тумане. «Ты любишь туман?» Да, и туман… всё люблю, и всё – упругое, новое, удивительное, всё – хорошо…
– Всё – хорошо, – вслух сказал я.
– Хорошо? – кругло вытаращились фаянсовые глаза. – То есть что же тут хорошего? Если этот ненумерованный умудрился… стало быть, они – всюду, кругом, всё время, они тут, они – около «Интеграла», они…
– Да кто они?
– А почём я знаю кто. Но я их чувствую – понимаете? Всё время.
– А вы слыхали: будто какую-то операцию изобрели – фантазию вырезывают? (На днях, в самом деле, я что-то вроде этого слышал.)
– Ну, знаю. При чём же это тут?
– А при том, что я бы на вашем месте – пошёл и попросил сделать себе эту операцию.
На тарелке явственно обозначилось нечто лимонно-кислое. Милый – ему показался обидным отдалённый намёк на то, что у него может быть фантазия… Впрочем, что же: неделю назад – вероятно, я бы тоже обиделся. А теперь – теперь нет, потому что я знаю, что это у меня есть – что я болен. И знаю ещё – не хочется выздороветь. Вот не хочется, и всё.
Вы, читающие эти записки – кто бы вы ни были, но над вами солнце. И если вы тоже когда-нибудь были так больны, как я сейчас, – вы знаете, какое бывает – какое может быть – утром солнце, вы знаете это розовое, прозрачное, тёплое золото. И самый воздух – чуть розовый, и всё пропитано нежной солнечной кровью, всё – живое: живые и мягкие – камни; живое и тёплое – железо; живые и все до одного улыбаются – люди. Может случиться через час – исчезнет, через час – выкаплет розовая кровь, но пока – живое.
La cloche. La mer comme un miroir. Il me faut brûler éternellement.
Je venais à peine d’arriver sur le dock où l’on bâtit l’Intégral, lorsque le Constructeur en Second vint à ma rencontre. Son visage était comme à l’ordinaire : rond, blanc, en faïence, pareil à une assiette ; lorsqu’il parle, il a l’air de vous présenter sur son assiette quelque chose d’insupportablement délicieux.
— Vous avez été souffrant ? me demanda-t-il. Vous savez, hier, en votre absence et celle du chef, on peut dire qu’un événement a eu lieu.
— Un événement ?
— Oui, imaginez ! Nous avions fini, la cloche avait sonné, lorsqu’un de nous, au moment de partir, découvrit un homme sans numéro…. (Le constructeur en second secoua la tête avec un sourire charmant.) Je ne vois pas comment il a pu entrer. On l’a mené à l’Opératoire. On lui fera dire comme et pourquoi il est venu ici…
Je me rappelais que ce sont nos meilleurs médecins, parmi les plus expérimentés, qui travaillent à l’Opératoire, sous la direction du Bienfaiteur en personne. Ils se servent d’instruments divers et en particulier de la fameuse Cloche Pneumatique. En réalité c’est l’application d’une vieille expérience d’école. On place une souris sous une cloche de verre et on raréfie l’air de la cloche à l’aide d’une pompe… Vous savez le reste. Cependant, notre Cloche Pneumatique est évidemment beaucoup plus perfectionnée ; on y emploie différents gaz. Ce n’est plus une amusette avec un petit animal sans défense ; notre but est plus noble : il s’agit de la protection de l’État Unique, autrement dit, du bonheur de millions d’êtres. Il y a cinq siècles, lorsque les essais dans l’Opératoire ne faisaient que commencer, il se trouva des imbéciles pour les comparer à l’ancienne Inquisition ; mais c’est aussi absurde que de mettre sur le même plan le chirurgien faisant l’opération de la trachéotomie et le bandit de grand chemin. Tous les deux tiennent peut-être le même couteau, avec lequel ils font la même opération : ils ouvrent une gorge ; cependant l’un est un bienfaiteur, l’autre un criminel, l’un est marqué du signe plus, l’autre du signe moins…
Tout cela est très clair, se comprend en une seconde, d’un seul déclic de notre machine logique…
Mais il y a autre chose…
Je me souvins : l’anneau de la clef se balançant encore sur l’armoire dont elle venait évidemment de claquer la porte, et I n’était plus dans la chambre, elle avait disparu. Cela, notre machine logique n’aurait jamais pu l’assimiler. Ce n’était pas un rêve, puisque je sentais encore cette douleur tendre, incompréhensible, dans mon épaule droite contre laquelle I s’était appuyée dans le brouillard : “Tu aimes le brouillard ?— Oui, j’aime le brouillard… J’aime tout, et tout me paraît élastique et bienfaisant. Tout est bien…”
— Tout est bien, tout est pour le mieux, dis-je à haute voix.
— Tout est bien ? me répondit le Constructeur en second.— Ses yeux de faïence s’écarquillèrent — Qu’y a-t-il de bien ? Si cet homme sans numéro a pu se glisser ici, il doit y en avoir des quantités partout, autour de l’Intégral ; ils sont là, tout près…
— Mais qui, ils ?
— Est-ce que je sais qui ? je les sens, vous comprenez ? Tout le temps !
Je lâchai : — Est-ce que vous avez entendu parler d’une opération nouvelle qui servirait à supprimer l’imagination ? (J’avais entendu parler de cela quelques jours auparavant.)
— Oui, mais qu’est-ce que cela vient faire ici ?
— Eh bien, si j’étais à votre place, j’irais subir cette opération.
Quelque chose d’acide comme un citron apparut sur l’assiette.
L’allusion la plus éloignée à son imagination lui paraissait une insulte, à ce pauvre garçon… Et puis, que dis-je, il y a huit jours, je m’en serais aussi vexé. Maintenant, non, parce que je sais que j’en ai : je suis malade. C’est une maladie extraordinaire, car je n’ai pas envie de guérir. Cela ne me dit rien, voilà tout, tout simplement.
Lecteurs de ces notes, qui que vous soyez, vous connaissez le soleil : si vous avez jamais été malades comme je l’étais alors, vous savez ce qu’est, ce que peut être le soleil du matin. Vous avez vu cet or rose, transparent et tiède. L’air lui-même est légèrement rosé et tout imbibé de sang solaire. Tout vit, les pierres sont vivantes et douces, le fer est vivant et chaud. Les gens sont pleins de vie et de sourires. Il se peut que, dans une heure, tout disparaisse et que le sang rose s’écoule, mais, en attendant, tout vit.
