Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 17c
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 17-я - Note 17
γ
Позже, когда мне пришлось записывать все эти странные происшествия, я порылся в памяти, в книгах – и теперь я, конечно, понимаю: это было состояние временной смерти, знакомое древним и – сколько я знаю – совершенно неизвестное у нас.
Не имею представления, как долго я был мёртв, скорее всего 5-10 секунд, но только через некоторое время я воскрес, открыл глаза: темно и чувствую – вниз, вниз… Протянул руку – ухватился – царапнула шершавая, быстро убегающая стенка, на пальце кровь, ясно – всё это не игра моей больной фантазии. Но что же, что?
Я слышал своё пунктирное, трясущееся дыхание (мне стыдно сознаться в этом – так всё было неожиданно и непонятно). Минута, две, три – всё вниз. Наконец – мягкий толчок: то, что падало у меня под ногами, – теперь неподвижно. В темноте я нашарил какую-то ручку, толкнул – открылась дверь – тусклый свет. Увидел: сзади меня быстро уносилась вверх небольшая квадратная платформа. Кинулся – но уже было поздно: я был отрезан здесь… где это «здесь» – не знаю.
Коридор. Тысячепудовая тишина. На круглых сводах – лампочки, бесконечный, мерцающий, дрожащий пунктир. Походило немного на «трубы» наших подземных дорог, но только гораздо уже и не из нашего стекла, а из какого-то другого старинного материала. Мелькнуло – о подземельях, где будто бы спасались во время Двухсотлетней Войны… Всё равно: надо идти.
Шёл, полагаю, минут двадцать. Свернул направо, коридор шире, лампочки ярче. Какой-то смутный гул. Может быть, машины, может быть, голоса – не знаю, но только я – возле тяжёлой непрозрачной двери: гул оттуда.
Постучал, ещё раз – громче. За дверью – затихло. Что-то лязгнуло, дверь медленно, тяжело растворилась.
Я не знаю, кто из нас двоих остолбенел больше – передо мной был мой лезвиеносный, тончайший доктор.
– Вы? Здесь? – И ножницы его так и захлопнулись.
А я – я будто никогда и не знал ни одного человеческого слова: я молчал, глядел и совершенно не понимал, что он говорил мне. Должно быть – что мне надо отсюда; потому что потом он быстро своим плоским бумажным животом оттеснил меня до конца этой, более светлой части коридора – и толкнул в спину.
– Позвольте… я хотел… я думал, что она, I-330… Но за мной…
– Стойте тут, – отрезал доктор и исчез…
Plus tard, lorsque j’eus à décrire tous ces événements étranges, je creusai ma mémoire, fouillai des livres et compris : je me trouvais alors dans un état de mort temporaire, bien connu des anciens et, autant que je sache, tout à fait inconnu parmi nous.
C’est seulement après un certain temps que je ressuscitai. Je ne me représente pas combien de temps je restai mort, sans doute cinq à dix secondes, au plus. J’ouvris les yeux et me sentis descendre toujours plus bas dans l’obscurité. J’étendis la main pour m’accrocher quelque part et m’égratignai contre un mur rugueux qui s’éloignait rapidement. J’avais du sang aux doigts : il était clair que tout cela n’était pas un jeu de mon imagination malade. Mais alors, de quoi, de quoi ?
J’ai honte de raconter ce qui suit, cela est tellement insensé !
Haletant et tout tremblant, j’entendais ma respiration. Une minute, puis deux, trois, passèrent : je descendais toujours. Je sentis enfin un choc et le plancher qui se dérobait sous mes pieds s’immobilisa brusquement. À tâtons, je trouvai dans l’obscurité une poignée et une porte s’ouvrit, découvrant une lumière trouble. J’avançai et, me retournant, je vis derrière moi la petite plate-forme carrée sur laquelle j’étais descendu qui remontait rapidement. Je me précipitai, mais il était trop tard : je restai isolé, séparé du monde. Où ? Je n’en savais absolument rien.
J’entrai dans un couloir où régnait un silence de mille kilos. Sous les voûtes rondes, à l’infini, des petites lampes brûlaient, comme des points rectilignes, tremblotant et scintillant sans cesse. Ce couloir ressemblait un peu aux tunnels de nos chemins de fer souterrains mais était beaucoup plus étroit. Il n’était pas en verre mais en matériau d’autrefois. Cela faisait penser aux souterrains dans lesquels, paraît-il, on se cachait au temps de la Guerre de deux Cents Ans…
Je devais avancer. Je marchai, je crois, pendant environ vingt minutes. Après un tournant à droite, le couloir devint plus large et les petites lampes plus vives. J’entendais un bourdonnement trouble. Ce devait être des machines ou des voix. Je me trouvai près d’une lourde porte opaque d’où venait le bruit.
Je frappai une fois, puis une seconde fois plus fort. Le bruit cessa, puis quelque chose claqua, suivi, derrière la porte, d’un écho métallique, et celle-ci s’ouvrit lentement, lourdement.
Là, face à face, je me retrouvai avec le docteur très mince au nez coupant, et je ne sais qui de nous deux fut le plus stupéfait.
— Vous ? Ici ? — Les ciseaux de ses lèvres ne se refermèrent pas.
Et moi, comme si j’avais oublié toute parole humaine, je me taisais, les yeux grands ouverts, et ne comprenais absolument pas ce qu’il me disait. Il me fallait sans doute partir de là car il me repoussa rapidement, de son ventre plat en papier, jusqu’au bout de la partie plus éclairée du couloir et me donna un coup dans le dos.
— Permettez, balbutiai-je… Je voulais… Je pensais qu’elle, que I-330… Mais derrière moi…
— Restez ici, trancha le docteur, et il disparut...
