Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 18
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 18-я - Note 18
α
Конспект: ЛОГИЧЕСКИЕ ДЕБРИ. РАНЫ И ПЛАСТЫРЬ. БОЛЬШЕ НИКОГДА
Вчера лёг – и тотчас же канул на сонное дно, как перевернувшийся, слишком загруженный корабль. Толща глухой колыхающейся зелёной воды. И вот медленно всплываю со дна вверх и где-то на середине глубины открываю глаза – моя комната, ещё зелёное, застывшее утро. На зеркальной двери шкафа – осколок солнца – в глаза мне. Это мешает в точности выполнить установленные Скрижалью часы сна. Лучше бы всего – открыть шкаф. Но я весь – как в паутине, и паутина на глазах, нет сил встать…
Всё-таки встал, открыл – и вдруг за зеркальной дверью, выпутываясь из платья, вся розовая – I. Я так привык теперь к самому невероятному, что сколько помню – даже совершенно не удивился, ни о чём не спросил: скорей в шкаф, захлопнул за собою зеркальную дверь – и, задыхаясь, быстро, слепо, жадно соединился с I. Как сейчас вижу: сквозь дверную щель в темноте – острый солнечный луч переламывается молнией на полу, на стенке шкафа, выше – и вот это жестокое, сверкающее лезвие упало на запрокинутую, обнажённую шею I… и в этом для меня такое что-то страшное, что я не выдержал, крикнул – и ещё раз открыл глаза.
Моя комната. ещё зелёное, застывшее утро. На двери шкафа осколок солнца. Я – в кровати. Сон. Но ещё буйно бьётся, вздрагивает, брызжет сердце, ноет в концах пальцев, в коленях. Это – несомненно было. И я не знаю теперь: что сон – что явь; иррациональные величины прорастают сквозь всё прочное, привычное, трёхмерное, и вместо твёрдых, шлифованных плоскостей – кругом что-то корявое, лохматое…
До звонка ещё далеко. Я лежу, думаю – и разматывается чрезвычайно странная логическая цепь.
Всякому уравнению, всякой формуле в поверхностном мире соответствует кривая или тело. Для формул иррациональных, для моего √-1, мы не знаем соответствующих тел, мы никогда не видели их… Но в том-то и ужас, что эти тела – невидимые – есть, они непременно, неминуемо должны быть: потому что в математике, как на экране, проходят перед нами их причудливые, колючие тени – иррациональные формулы; и математика и смерть – никогда не ошибаются. И если этих тел мы не видим в нашем мире, на поверхности, для них есть – неизбежно должен быть – целый огромный мир там, за поверхностью…
Я вскочил, не дожидаясь звонка, и забегал по комнате. Моя математика – до сих пор единственный прочный и незыблемый остров во всей моей свихнувшейся жизни – тоже оторвалась, поплыла, закружилась. Что же, значит, эта нелепая «душа» – так же реальна, как моя юнифа, как мои сапоги – хотя я их и не вижу сейчас (они за зеркальной дверью шкафа)? И если сапоги не болезнь – почему же «душа» болезнь?
Я искал и не находил выхода из дикой логической чащи. Это были такие же неведомые и жуткие дебри, как те – за Зелёной Стеной, – и они также были необычайными, непонятными, без слов говорящими существами. Мне чудилось – сквозь какое-то толстое стекло – я вижу: бесконечно огромное и одновременно бесконечно малое, скорпионообразное, со спрятанным и всё время чувствуемым минусом-жалом: √-1… А может быть, это – не что иное, как моя «душа», подобно легендарному скорпиону древних, добровольно жалящая себя всем тем, что…
Звонок. День. Всё это, не умирая, не исчезая – только прикрыто дневным светом; как видимые предметы, не умирая, – к ночи прикрыты ночной тьмой. В голове – лёгкий, зыбкий туман. Сквозь туман – длинные, стеклянные столы; медленно, молча, в такт жующие шароголовы. Издалека, сквозь туман потукивает метроном, и под эту привычно ласкающую музыку я машинально, вместе со всеми, считаю до пятидесяти: пятьдесят узаконенных жевательных движений на каждый кусок. И, машинально отбивая такт, опускаюсь вниз, отмечаю своё имя в книге уходящих – как все. Но чувствую: живу отдельно от всех, один, огороженный мягкой, заглушающей звуки, стеной, и за этой стеной – мой мир…
Но вот что: если этот мир – только мой, зачем же он в этих записях? Зачем здесь эти нелепые «сны», шкафы, бесконечные коридоры? Я с прискорбием вижу, что вместо стройной и строгой математической поэмы в честь Единого Государства – у меня выходит какой-то фантастический авантюрный роман. Ах, если бы в самом деле это был только роман, а не теперешняя моя, исполненная иксов, √-1 и падений, жизнь.
Впрочем, может быть, всё к лучшему. Вероятнее всего, вы, неведомые мои читатели, – дети по сравнению с нами (ведь мы взращены Единым Государством – следовательно, достигли высочайших, возможных для человека вершин). И как дети – только тогда вы без крика проглотите всё горькое, что я вам дам, когда это будет тщательно обложено густым приключенческим сиропом…
Les débris logiques. Les blessures et les emplâtres. Jamais plus.
Hier, je n’étais pas plus tôt couché que je sombrai aussitôt dans un sommeil profond, comme un navire trop chargé qui coule. Je me trouvais dans une masse d’eau verte et grise qui se mouvait sans bruit. Je revins lentement du fond vers la surface et ouvris quelque part les yeux, au milieu de l’abîme.
J’étais dans ma chambre : la matinée était encore verte et immobile. Un fragment de soleil se reflétant sur la glace de l’armoire me frappa les yeux. « Il m’empêche d’observer strictement l’horaire fixé par les Tables. Le mieux serait d’ouvrir l’armoire, mais je suis comme dans une toile d’araignée et j’ai les yeux pleins de fils, je n’ai pas la force de me lever… »
Malgré tout, je me levai, ouvris la porte et aperçus, émergeant d’un tas de vêtements I ; I qui se démêlait dans une robe toute rose ! Je suis tellement habitué à l’invraisemblable que, autant que je me le rappelle, cela ne m’étonna pas du tout et je ne demandai rien. Vite, j’entrai dans l’armoire en claquant la porte derrière moi et, aveugle, haletant, je m’unis avidement à elle. Dans l’obscurité, je vois encore, à travers une fente de la porte, un rayon de soleil pointu qui se brisait à l’intérieur et le long des murs. Je vois aussi, comme à travers un songe, cette lame cruelle et scintillante tomber sur le cou renversé et nu de I… Cette vision fut si affreuse que je ne pus m’empêcher de pousser un cri et… j’ouvris les yeux encore une fois.
J’étais dans ma chambre, l’aube était encore verte et immobile. Un fragment de soleil frappait l’armoire. Je me trouvais dans mon lit. C’était un rêve. Mon cœur battait avec violence ; j’avais mal aux doigts, aux genoux. Cela avait réellement eu lieu, c’était indubitable. Je ne distinguais plus le rêve de la réalité. Des quantités irrationnelles traversaient l’espace solide à trois dimensions, et, au lieu de surfaces lisses et pures, il n’y avait plus autour de moi, que des formes toutes tordues et velues.
J’avais encore du temps devant moi avant la sonnerie. Je restai couché et une chaîne logique, extrêmement étrange, se déroula dans mon esprit.
« Dans notre monde réel, à chaque équation correspond une courbe ou un solide. Nous n’avons jamais vu de corps correspondant aux formules irrationnelles, par exemple à ma racine de moins un. Mais ce qu’il y a de terrible, c’est qu’ils existent réellement, bien qu’invisibles. Ils doivent exister puisqu’en mathématiques leur ombres fantastiques, biscornues, passent devant nous comme sur un écran : les mathématiques et la mort ne se trompent jamais et ne plaisantent pas. Et si à la surface de notre monde nous ne les voyons pas, il y a fondamentalement pour eux un monde immense se trouvant quelque part, au-delà, de l’autre côté. »
Je me levai, sans plus attendre la cloche, et marchai en rond par la chambre. Mes mathématiques, qui, jusqu’à présent, avaient été pour moi comme une île ferme et inébranlable dans ma vie chaotique, se désagrégeaient également, flottaient à la dérive, tourbillonnaient.
« Que veut donc dire cette “âme” absurde, aussi réelle que mon unif ou que mes chaussures, bien que je ne les voie pas, rangés dans l’armoire comme il le faut. Si les chaussures ne sont pas une maladie, pourquoi l’“âme” en est-elle une ? »
Je cherchais, sans la trouver, une issue à ces raisonnements sauvages et, cependant, tout à fait logiques. C’étaient des forêts vierges, aussi barbares aussi inconnues, aussi terrifiantes que celles qui s’étendent au-delà du Mur Vert et peuplées comme elles de créatures extraordinaires, et muettes. Je crus la voir, à travers quelque verre épais, √ –1 - cette racine de moins un -, infiniment grande et en même temps infiniment petite, en forme de scorpion, avec son signe moins, cet aiguillon caché que je sentais toujours… Peut-être était-ce tout simplement mon « âme », semblable au scorpion légendaire des anciens, qui se piquait volontairement pour…
La cloche sonna, il faisait jour. Toutes mes pensées, sans mourir ni disparaître, s’obscurcirent dans la lumière du matin, de la même façon que les objets visibles, sans mourir, se recouvrent de ténèbres à la nuit. J’avais dans la tête un brouillard léger et vacillant. A travers ce brouillard, j’entrevoyais de longues tables de verre autour desquelles des têtes sphériques mâchaient silencieusement et en mesure. Au loin, à travers ce brouillard, d’un mouvement familier et charmant, un métronome faisait entendre son tic-tac ; je me mis à compter machinalement jusqu’à quinze¹, avec les autres. C’étaient les quinze mouvements masticateurs réglementaires pour chaque bouchée. Puis, machinalement, en battant la mesure, tout le monde descendit et je marquai mon nom sur le livre des sortants, comme les autres. Mais, malgré tout, je me sentais à part, seul, séparé des autres, protégé par un mur mou qui absorbait les bruits et derrière lequel se trouvait mon monde…
Mais voilà, si ce monde m’est si particulier, pourquoi en parlé-je dans ces notes ? Que viennent faire ici ces « rêves » absurdes, ces armoires, ces couloirs sans fin ? Je me vois avec peine en train d’écrire je ne sais quel roman fantastique, au lieu d’un poème régulier et sévère à la gloire de l’État Unique. Ah, si seulement ce n’était qu’un roman et non pas ma vie actuelle, remplie d’X et de racines de moins un !
Au reste, tout est peut-être pour le mieux. Il est probable que vous êtes, lecteurs inconnus, des enfants en face de nous. Nous avons été élevés par l’État Unique, conséquemment nous sommes parvenus aux plus hauts sommets que l’humanité puisse atteindre. Et, comme des enfants, vous avalerez sans peine toute l’amertume que je vous offre, si elle est soigneusement enrobée dans le sirop épais de la fiction…
