Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 18b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 18-я - Note 18
β
Вечером:
Чтобы выполнить предписание доктора (я искренне, искренне хочу выздороветь) – я целых два часа бродил по стеклянным, прямолинейным пустыням проспектов. Все, согласно Скрижали, были в аудиториумах, и только я один… Это было, в сущности, противоестественное зрелище: вообразите себе человеческий палец, отрезанный от целого, от руки – отдельный человеческий палец, сутуло согнувшись, припрыгивая бежит по стеклянному тротуару. Этот палец – я. И страннее, противоестественнее всего, что пальцу вовсе не хочется быть на руке, быть с другими: или – вот так, одному, или… Ну да, мне уж больше нечего скрывать: или вдвоём с нею – с той, опять так же переливая в неё всего себя сквозь плечо, сквозь сплетённые пальцы рук…
Знакомо ли вам это чувство: когда на аэро мчишься ввысь по синей спирали, окно открыто, в лицо свистит вихрь – земли нет, о земле забываешь, земля так же далеко от вас, как Сатурн, Юпитер, Венера? Так я живу теперь, в лицо – вихрь, и я забыл о земле, я забыл о милой, розовой О. Но всё же земля существует, раньше или позже – надо спланировать на неё, и я только закрываю глаза перед тем днём, где на моей Сексуальной Табели стоит её имя – имя О-90…
Сегодня вечером далёкая земля напомнила о себе.
Домой я вернулся, когда солнце уже садилось. Вечерний розовый пепел – на стекле стен, на золоте шпица аккумуляторной башни, на голосах и улыбках встречных нумеров. Не странно ли: потухающие солнечные лучи падают под тем же точно углом, что и загорающиеся утром, а всё – совершенно иное, иная эта розовость – сейчас очень тихая, чуть-чуть горьковатая, а утром – опять будет звонкая, шипучая.
И вот внизу, в вестибюле, из-под груды покрытых розовым пеплом конвертов – Ю, контролёрша, вытащила и подала мне письмо. Повторяю: это – очень почтенная женщина, и я уверен – у неё наилучшие чувства ко мне.
И всё же, всякий раз, как я вижу эти обвисшие, похожие на рыбьи жабры щёки, – мне почему-то неприятно.
Протягивая ко мне сучковатой рукой письмо – Ю вздохнула. Но этот вздох только чуть колыхнул ту занавесь, какая отделяла меня от мира: я весь целиком спроектирован был на дрожавший в моих руках конверт, где – я не сомневался – письмо от I.
Здесь – второй вздох, настолько явно, двумя чертами подчёркнутый, что я оторвался от конверта – и увидел: между жабер, сквозь стыдливые жалюзи спущенных глаз – нежная, обволакивающая, ослепляющая улыбка. А затем:
– Бедный вы, бедный, – вздох с тремя чертами и кивок на письмо, чуть приметный (содержание письма она, по обязанности, естественно, знала).
– Нет, право, я… Почему же?
– Нет, нет, дорогой мой: я знаю вас лучше, чем вы сами. Я уж давно приглядываюсь к вам – и вижу: нужно, чтобы об руку с вами в жизни шёл кто-нибудь, уж долгие годы изучавший жизнь…
Я чувствую: весь облеплен её улыбкой – это пластырь на те раны, какими сейчас покроет меня это дрожащее в моих руках письмо. И наконец – сквозь стыдливые жалюзи – совсем тихо:
– Я подумаю, дорогой, я подумаю. И будьте покойны: если я почувствую в себе достаточно силы – нет-нет, я сначала ещё должна подумать…
Благодетель великий! Неужели мне суждено… неужели она хочет сказать, что –.
В глазах у меня – рябь, тысячи синусоид, письмо прыгает. Я подхожу ближе к свету, к стене. Там потухает солнце, и оттуда – на меня, на пол, на мои руки, на письмо всё гуще темно-розовый, печальный пепел.
Конверт взорван – скорее подпись – и рана – это не I, не I, это… О. И ещё рана: на листочке снизу, в правом углу – расплывшаяся клякса, – сюда капнуло… Я не выношу клякс – всё равно: от чернил они или от… всё равно от чего. И знаю – раньше – мне было бы просто неприятно, неприятно глазам – от этого неприятного пятна. Но почему же теперь это серенькое пятнышко – как туча, и от него – всё свинцовее и всё темнее? Или это опять – «душа»?
Письмо:
«Вы знаете… или, может быть, вы не знаете – я не могу как следует писать – всё равно: сейчас вы знаете, что без вас у меня не будет ни одного дня, ни одного утра, ни одной весны. Потому что R для меня только… ну, да это не важно вам. Я ему, во всяком случае, очень благодарна: одна без него, эти дни – я бы не знаю что… За эти дни и ночи я прожила десять или, может быть, двадцать лет. И будто комната у меня – не четырёхугольная, а круглая, и без конца – кругом, кругом, и всё одно и то же, и нигде никаких дверей.
Я не могу без вас – потому что я вас люблю. Потому что я вижу, я понимаю: вам теперь никто, никто на свете не нужен, кроме той, другой, и – понимаете: именно, если я вас люблю, я должна —
Мне нужно ещё только два-три дня, чтобы из кусочков меня кой-как склеить хоть чуть похожее на прежнюю О-90, – и я пойду и сделаю сама заявление, что снимаю свою запись на вас, и вам должно быть лучше, вам должно быть хорошо. Больше никогда не буду, простите.
О».
Больше никогда. Так, конечно, лучше: она права. Но отчего же, отчего.
Le soir.
Comme je tiens sincèrement à guérir, j’applique strictement les prescriptions du docteur. J’ai erré deux heures huit minutes dans les déserts de verre de nos boulevards. Tout le monde, conformément aux Tables, était dans les auditoria, il n’y avait que moi, séparé des autres, qui fût seul… C’était, à la vérité, un spectacle contre nature : imaginez un doigt séparé de l’ensemble de la main qui courrait par petits sauts, courbé en deux, le long d’un trottoir de verre. Ce doigt, c’est moi. Le plus étrange, le plus antinaturel, c’est que ce doigt ne voudrait absolument pas être sur la main, avec les autres, il voudrait être, ou bien seul, ou bien… Soit ! je n’ai plus rien à cacher : ou bien à deux avec elle, avec l’autre, pour me fondre entièrement en elle, intimement liés par nos mains et nos bras enlacés…
Vous connaissez sans doute la sensation que l’on éprouve lorsqu’on s’élève à toute vitesse suivant une spirale bleue et que les vitres sont ouvertes ; le vent vous siffle au visage, on ne voit plus la Terre, que l’on oublie et qui vous semble aussi éloignée que Saturne, Jupiter, Vénus. Je reçois actuellement un tourbillon dans la figure ; j’oublie la Terre ainsi que la charmante et toute rose O. Mais la Terre n’en existe pas moins et, tôt ou tard, il faudra que j’atterrisse. Je me cache le jour où, sur mon Tableau Sexuel, je lirai son nom : O-90…
Ce soir, la terre lointaine m’a rappelé à son souvenir.
Je rentrai chez moi quand le soleil se couchait. La cendre rose du soir se reflétait sur le verre des murs, sur la pointe d’or de la Tour Accumulatrice, sur les voix et les sourires des numéros que je croisais. N’est-il pas étrange que les rayons du soleil couchant nous arrivent sous le même angle que ceux du soleil levant et que pourtant tout semble entièrement différent : la teinte rose du soir est très calme, à peine amère, et celle du matin est sonore et pétillante.
En bas, dans le vestibule, U, la contrôleuse, prit une lettre au milieu d’un tas d’enveloppes couvertes de cendres roses et me la tendit. Je le répète, c’est une femme respectable et je suis sûr qu’elle a les meilleurs sentiments pour moi. Mais, malgré tout, chaque fois que je vois ses joues pendantes, semblables à des ouïes de poissons, cela me refroidit…
En me donnant cette lettre de sa main osseuse, elle poussa un soupir. Ce soupir fit à peine remuer le rideau qui me séparait du monde. J’étais tout entier absorbé par la lettre qui tremblait dans mes mains et qui, je n’en doutais pas, était de I.
U poussa un second très long soupir, si intentionnellement souligné, que je levai les yeux et vis un tendre sourire, nuageux et caressant, parcourir ses ouïes et poindre à travers les jalousies pudiquement baissées de ses yeux.
— Mon pauvre ami ! — Elle poussa encore un soupir trois fois souligné et désigna la lettre d’un signe de tête à peine perceptible. (Elle connaissait évidemment le contenu de la lettre, comme son devoir l’y obligeait.)
— « Mon pauvre ami... » Vraiment ? Pourquoi donc ?
— Ah, mon cher ! je vous connais mieux que vous-même. Il y a longtemps que je vous observe et vois bien qu’il faut que vous ayez auprès de vous quelqu’un ayant étudié longuement la vie…
Je me sentis tout caressé et enveloppé par son sourire. C’était un emplâtre pour les blessures que cette lettre allait ouvrir en moi. Enfin, à travers les chastes jalousies de ses yeux, elle déclara d’une voix tout à fait basse : — J’y réfléchirai, mon cher, j’y réfléchirai. Pour votre bien. Soyez tranquille… Si je m’en sens suffisamment la force… Non, il faut encore que je réfléchisse …
« Grand Bienfaiteur ! Suis-je prédestiné ?… Non... Est-ce qu’elle veut dire que… ? »
Mes yeux étaient aveuglés par les milliers de sinusoïdes¹, la lettre sautait dans mes mains. Je m’approchai de la lumière. Le soleil se couchait et ruisselait partout, sur moi, sur le plancher, sur mes mains, sur la lettre, comme une cendre triste, rose et sombre, de plus en plus épaisse.
Je déchirai l’enveloppe et cherchai la signature. Aussitôt, une blessure s’ouvrit ; la lettre n’était pas de I, mais de O. Autre blessure : au bas de la feuille, dans le coin droit, s’étalait une tache malpropre. Je ne peux supporter les taches. Que ce soient des traces d’encre ou de… c’est la même chose. Je sais qu’autrefois cela n’aurait été tout simplement qu’une gêne. Celle-ci n’était qu’une petite tache, à peine désagréable aux yeux, comme un nuage, et pourtant tout en devint gris de plomb. À moins que ce ne fût mon « âme ».
Au reste, voici cette lettre :
« Vous savez, ou peut-être ne savez-vous pas, je ne peux le dire comme il faut, mais cela ne fait rien, vous savez que sans vous je n’aurai ni un seul jour, ni un seul matin, ni un seul printemps. R n’est que… du reste, cela vous importe peu. Dans tous les cas, je lui suis très reconnaissante : sans lui, je ne sais pas ce que je serais devenue ces jours derniers, toutes ces nuits pendant lesquelles j’ai peut-être vécu dix ou vingt ans. Il me semble que ma chambre n’est pas carrée, mais ronde, et j’y tourne sans cesse, tout est toujours pareil, et il n’y a d’issue nulle part.
«... Je ne puis me passer de vous, parce que je vous aime. Je vois et comprends bien que personne au monde ne vous intéresse excepté elle, l’autre, et, vous comprenez, parce que je vous aime… je dois…
« ...Je vais encore attendre deux ou trois jours pour que mes morceaux se recollent et que revive quelque chose ressemblant, ne fût-ce que de loin, à l’ancienne O-90, et alors j’irai vous voir. Je vous dirai moi-même que je retire votre nom de mon carnet rose et c’est tout. Cela vous allégera, vous vous sentirez mieux. Ce sera la dernière fois. Cher D-503, pardonnez-moi. Signé O-90 »
« Ce sera la dernière fois, pensai-je ; oui, la dernière fois ; certainement, cela vaudra mieux, elle a raison. Mais alors pourquoi… pourquoi donc ? »
