Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 22
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 22-я - Note 22
α
Конспект: ОЦЕПЕНЕВШИЕ ВОЛНЫ. ВСЁ СОВЕРШЕНСТВУЕТСЯ. Я – МИКРОБ
Вы представьте себе, что стоите на берегу: волны – мерно вверх; и поднявшись – вдруг так и остались, застыли, оцепенели. Вот так же жутко и неестественно было и это – когда внезапно спуталась, смешалась, остановилась наша, предписанная Скрижалью, прогулка. Последний раз нечто подобное, как гласят наши летописи, произошло 119 лет назад, когда в самую чащу прогулки, со свистом и дымом, свалился с неба метеорит.
Мы шли так, как всегда, то есть так, как изображены воины на ассирийских памятниках: тысяча голов – две слитные, интегральные ноги, две интегральные, в размахе, руки. В конце проспекта – там, где грозно гудела аккумулирующая башня, – навстречу нам четырёхугольник: по бокам, впереди, сзади – стража; в середине трое, на юнифах этих людей – уже нет золотых нумеров – и всё до жути ясно.
Огромный циферблат на вершине башни – это было лицо: нагнулось из облаков и, сплёвывая вниз секунды, равнодушно ждало. И вот ровно в 13 часов и 6 минут – в четырёхугольнике произошло замешательство. всё это было совсем близко от меня, мне видны были мельчайшие детали, и очень ясно запомнилась тонкая, длинная шея и на виске – путаный переплёт голубых жилок, как реки на географической карте маленького неведомого мира, и этот неведомый мир – видимо, юноша. Вероятно, он заметил кого-то в наших рядах: поднялся на цыпочки, вытянул шею, остановился. Один из стражи щёлкнул по нему синеватой искрой электрического кнута; он тонко, по-щенячьи, взвизгнул. И затем – чёткий шёлк, приблизительно каждые 2 секунды – и взвизг, шёлк – взвизг.
Мы по-прежнему, мерно, ассирийски шли – и я, глядя на изящные зигзаги искр, думал: «Всё в человеческом обществе безгранично совершенствуется – и должно совершенствоваться. Каким безобразным орудием был древний кнут – и сколько красоты…»
Но здесь, как соскочившая на полном ходу гайка, от наших рядов оторвалась тонкая, упругогибкая женская фигура и с криком: «Довольно! Не сметь!» – бросилась прямо туда, в четырёхугольник. Это было – как метеор – 119 лет назад: вся прогулка застыла, и наши ряды – серые гребни скованных внезапным морозом волн.
Секунду я смотрел на неё посторонние, как и все: она уже не была нумером – она была только человеком, она существовала только как метафизическая субстанция оскорбления, нанесённого Единому Государству. Но одно какое-то её движение – заворачивая, она согнула бёдра налево – и мне вдруг ясно: я знаю, я знаю это гибкое, как хлыст, тело – мои глаза, мои губы, мои руки знают его – в тот момент я был в этом совершенно уверен.
Двое из стражи – наперерез ей. Сейчас – в пока ещё ясной, зеркальной точке мостовой – их траектории пересекутся – сейчас её схватят… Сердце у меня глотнуло, остановилось – и не рассуждая: можно, нельзя, нелепо, разумно – я кинулся в эту точку…
Я чувствовал на себе тысячи округлённых от ужаса глаз, но это только давало ещё больше какой-то отчаянно весёлой силы тому дикому, волосаторукому, что вырвался из меня, и он бежал всё быстрее. Вот уже два шага, она обернулась –.
Передо мною дрожащее, забрызганное веснушками лицо, рыжие брови… Не она! не I.
Les vagues figées. Tout se perfectionne. Je suis un microbe.
Imaginez-vous que vous êtes au bord de la mer : les vagues s’élèvent et s’abaissent suivant un certain rythme. Tout à coup, après s’être dressées, vous les voyez se figer et rester comme engourdies. Nous avons ressenti ce genre d’émotion, étrange et contre nature, quand notre promenade, prévue par les Tables, s’est trouvée dérangée et s’est arrêtée. Nos manuscrits relatent qu’un fait analogue s’est produit il y a cent dix-neuf ans lorsqu’un météore tomba du ciel au milieu de la foule, avec un grand sifflement et beaucoup de fumée.
Nous marchions comme d’habitude, c’est-à-dire suivant la façon dont sont représentés les rangs serrés des bataillons sur les monuments assyriens : un millier de têtes sur deux pieds, les deux mains soudées dans un balancement synchrone, quand nous avons aperçu au bout du boulevard, à l’endroit où bourdonne la Tour Accumulatrice, un quadrilatère qui venait à notre rencontre ; sur chacun de ses côtés, devant, derrière, marchaient des gardes avec, au milieu, trois hommes sur l’unif desquels ne brillaient plus les numéros d’or de l’État. C’était terriblement clair.
Au sommet de la tour, l’immense cadran, semblable à un visage, se penchait hors des nuages et attendait avec indifférence en crachant les secondes. Il était exactement seize heures dix lorsqu’un désordre se produisit dans le quadrilatère. Tout ceci eut lieu tout près de moi et j’ai pu en voir les détails les plus infimes. Je me rappelle très bien un homme au cou mince et long avec, sur la tempe, un réseau de veines bleues ressemblant aux fleuves d’un petit monde inconnu. C’était visiblement un tout jeune homme. Il remarqua quelqu’un dans nos rangs, s’arrêta, se dressa sur la pointe des pieds et tendit le cou. Un des gardes le cingla de l’étincelle bleue d’un fouet électrique, le jeune homme poussa seulement un cri, comme un petit chien. Les coups se succédèrent ensuite toutes les trois secondes environ, suivis d’un cri : un coup sec, un cri ; un coup, un cri.
Nous continuions à marcher régulièrement à l’assyrienne, et, à la vue de l’élégant zigzag des étincelles, je pensais : « Tout, dans la société humaine se perfectionne sans fin, et doit se perfectionner. Quel instrument inepte était l’ancien fouet, et quelle beauté que ces crépitements électriques… »
En un instant, comme une fusée s’arrachant du sol à pleine vitesse, une mince silhouette de femme, souple et flexible, se détacha de nos rangs et se précipita dans le quadrilatère en hurlant : « Assez ! Je ne vous le permets pas ! » Cela produisit un effet pareil à celui créé par le météore d’il y a cent dix-neuf ans : toute la promenade se figea et nos rangs devinrent semblables aux crêtes grises des vagues saisies par le froid.
Je la considérai pendant une seconde, de même que tous les autres, comme une étrangère. Elle n’était déjà plus un numéro mais un être à part des autres, elle n’était plus que la substance métaphysique de l’offense qu’elle venait de commettre envers l’État Unique.
Un de ses gestes, lorsqu’elle se pencha à gauche en tournant les hanches, me la fit reconnaître : je connaissais ce corps souple comme une cravache ; mes yeux, mes lèvres, mes mains le connaissaient. A cet instant, j’en étais absolument certain : c’était I.
Deux des gardes s’interposèrent, leurs trajectoires allaient se croiser plus loin, en un point précis de la chaussée de verre ; ils allaient la saisir… Mon cœur s’arrêta et, sans réfléchir si c’était possible ou non, si c’était raisonnable ou absurde, je me précipitai vers ce point…
Je sentis des milliers d’yeux se figer, ronds d’horreur, et se fixer sur moi, hagards ; mais ceci ne fit que donner plus de force à ce sauvage aux mains velues qui venait de s’échapper de moi avec la joie du désespoir. Il courut de plus en plus vite. J’étais à deux pas d’elle quand elle se retourna…
Ce visage tremblant parsemé de taches de rousseur, ces sourcils roux… Ce n’était pas elle, ce n’était pas I…
