Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 25c
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 25-я - Note 25
γ
В руках у всех – бляхи с часами. Одна. Две. Три… Пять минут… с эстрады – чугунный, медленный голос:
– Кто «за» – прошу поднять руки.
Если бы я мог взглянуть Ему в глаза, как раньше – прямо и преданно: «Вот я весь. Весь. Возьми меня!» Но теперь я не смел. Я с усилием – будто заржавели все суставы – поднял руку.
Шелест миллионов рук. Чей-то подавленный «ах!». И я чувствую, что-то уже началось, стремглав падало, но я не понимал – что, и не было силы – я не смел посмотреть…
– Кто – «против»?
Это всегда был самый величественный момент праздника: все продолжают сидеть неподвижно, радостно склоняя главы благодетельному игу Нумера из Нумеров. Но тут я с ужасом снова услышал шелест: легчайший, как вздох, – он был слышнее, чем раньше медные трубы гимна. Так последний раз в жизни вздохнёт человек еле слышно – а кругом у всех бледнеют лица, у всех – холодные капли на лбу.
Я поднял глаза – и…
Это – сотая доля секунды, волосок. Я увидел: тысячи рук взмахнули вверх – «против» – упали. Я увидел бледное, перечёркнутое крестом лицо I, её поднятую руку. В глазах потемнело.
Ещё волосок; пауза; тихо; пульс. Затем – как по знаку какого-то сумасшедшего дирижёра – на всех трибунах сразу треск, крики, вихрь взвеянных бегом юниф, растерянно мечущиеся фигуры Хранителей, чьи-то каблуки в воздухе перед самыми моими глазами – возле каблуков чей-то широко раскрытый, надрывающийся от неслышного крика рот. Это почему-то врезалось острее всего: тысячи беззвучно орущих ртов – как на чудовищном экране.
И как на экране – где-то далеко внизу на секунду передо мной – побелевшие губы О: прижатая к стене в проходе, она стояла, загораживая свой живот сложенными накрест руками. И уже нет её – смыта, или я забыл о ней, потому что…
Это уже не на экране – это во мне самом, в стиснутом сердце, в застучавших часто висках. Над моей головой слева, на скамье – вдруг выскочил R-13 – брызжущий, красный, бешеный. На руках у него – I, бледная, юнифа от плеча до груди разорвана, на белом – кровь. Она крепко держала его за шею, и он огромными скачками – со скамьи на скамью – отвратительный и ловкий, как горилла, – уносил её вверх.
Будто пожар у древних – всё стало багровым – и только одно: прыгнуть, достать их. Не могу сейчас объяснить себе, откуда взялась у меня такая сила, но я, как таран, пропорол толпу – на чьи-то плечи – на скамьи – и вот уже близко, вот схватил за шиворот R:
– Не сметь! Не сметь, говорю. Сейчас же (к счастью, моего голоса не было слышно – все кричали своё , все бежали).
– Кто? Что такое? Что? – R обернулся, губы, брызгая, тряслись – он, вероятно, думал, что его схватил один из Хранителей.
– Что? А вот – не хочу, не позволю! Долой её с рук – сейчас же!
Но он только сердито шлёпнул губами, мотнул головой и побежал дальше. И тут я – мне невероятно стыдно записывать это, но мне кажется: я всё же должен, должен записать, чтобы вы, неведомые мои читатели, могли до конца изучить историю моей болезни, – тут я с маху ударил его по голове. Вы понимаете – ударил! Это я отчётливо помню. И ещё помню: чувство какого-то освобождения, лёгкости во всем теле от этого удара.
I быстро соскользнула у него с рук.
– Уходите, – крикнула она R, – вы же видите: он… Уходите, R, уходите!
R, оскалив белые, негрские зубы, брызнул мне в лицо какое-то слово, нырнул вниз, пропал. А я поднял на руки I, крепко прижал её к себе и понёс.
Сердце во мне билось – огромное, и с каждым ударом выхлёстывало такую буйную, горячую, такую радостную волну. И пусть там что-то разлетелось вдребезги – всё равно! Только бы так вот нести её , нести, нести…
Chacun tenait sa plaque qui indiquait l’heure. Une, deux trois… cinq minutes passèrent. Une voix lente et pesante résonna du haut de l’estrade : — Que ceux qui sont « pour » lèvent la main !
J’aurais voulu Le regarder dans les yeux comme autrefois et Lui dire tout franchement : « Me voici, Bienfaiteur, prends-moi ! » Mais je n’osai pas. Je levai le bras avec effort, comme si toutes mes articulations étaient rouillées.
Six millions de mains firent comme la mienne.
— Qui est « contre » ?
C’est toujours le moment le plus émouvant de la fête, lorsque tous restent assis, immobiles, la tête joyeusement courbée sous le joug bienfaisant du Numéro des Numéros. Cependant, on entendait un très léger bruissement, faible comme un soupir, mais qui résonna dans ma tête plus fort que les haut-parleurs de cuivre qui jouaient l’hymne quelque temps auparavant. Un bruissement semblable au dernier soupir d’un homme, lorsque tous les visages pâlissent autour de lui et que des gouttes froides perlent sur les fronts.
J’entendis un « Ah » étouffé et sentis que quelque chose s’était brisé, que quelque chose avait culbuté la tête en bas, mais je ne comprenais pas et je n’avais ni la force ni le courage de regarder…
Enfin, je levai les yeux.
Cela ne dura qu’un centième de seconde, l’épaisseur d’un cheveu. Je vis des milliers de mains se lever, voter contre, puis retomber. J’aperçus le visage blême et marqué de I, la main levée. Mes yeux s’obscurcirent. Il se fit un silence l’espace d’un battement de pouls. Puis, comme au signal d’un chef d’orchestre pris de folie pure, des craquements, des cris, des tourbillons s’élevèrent brusquement de tous les bancs. J’entrevis une course échevelée, les gardiens ahuris se précipiter çà et là, des talons projetés juste devant mes yeux et, tout près, une bouche grande ouverte, tordue dans un cri inaudible.
Un spectacle se grava dans mon esprit : celui de milliers de bouches hurlant sans dire un mot, muettes, comme sur l’écran d’un cinéma gigantesque.
J’aperçus aussi, comme sur un écran, loin dans le bas et pendant une seconde, les lèvres blanches de O. Elle était pressée contre le mur du passage et protégeait son ventre rond de ses bras en croix. Puis elle disparut, balayée, à moins que je n’aie cessé de la regarder, car…
Je vis, au-dessus de ma tête, à gauche, R-13 qui émergea brusquement, tout ruisselant, rouge et forcené. Ce n’était plus comme sur un écran. Il portait I dans ses bras. Celle-ci était pâle, son unif déchiré de la poitrine à l’épaule, et du sang coulait sur sa peau blanche. J’en avais le cœur serré et les tempes battantes. Elle le tenait étroitement par le cou et lui, répugnant et souple, semblable à quelque gorille, il l’entraînait en faisant des sauts énormes de banc en banc…
Je vis tout en pourpre, couleur d’incendie chez les anciens, et n’eus qu’une pensée : sauter derrière eux et les rattraper. Je ne puis exprimer comment j’en eux la force, mais je perçai la foule comme un bélier, je marchai sur les bancs, sur des épaules, pour arriver près de R, que je saisis par le col.
— Je ne te permets pas, je te défends ! Tu vas immédiatement …
(La foule tout autour courait, criait. Dans le tumulte, il ne reconnut pas ma voix. Il croyait probablement que j’étais un Gardien...)
Il se retourna, les lèvres tremblantes : — Q.. q… qu’est-ce qu’il y a ? m’éclaboussa-t-il. Pou, pou... pourquoi ?
— Pourquoi ? repris-je. Parce que je ne te permets pas ! je t’interdis ! Lâche-la tout de suite...
Il fit clapoter ses lèvres, tourna la tête et voulut reprendre sa course. Alors — j’ai honte de l’écrire mais il le faut absolument afin que vous puissiez, lecteurs inconnus, étudier ma maladie à fond — le saisissant vivement, je le frappai violemment à la figure. Vous comprenez : je le frappai. Je m’en souviens parfaitement. Je me souviens encore avoir éprouvé un soulagement, une délivrance dans tout mon être après lui avoir donné ce coup.
I lui glissa d’entre les bras : — Allez-vous-en ! cria-t-elle à R, vous ne voyez pas qu’il… Allez-vous-en !
Il eut un rictus et me montra ses dents. Ses lèvres de nègre m’éclaboussèrent en me lançant je ne sais quelle insulte et il disparut. Je serrai fortement I dans mes bras et l’emportai.
Le cœur me battait violemment. A chaque battement, je sentais une vague chaude, vigoureuse et joyeuse m’inonder tout entier. Que cela pouvait-il me faire que quelque chose venait de se briser en moi ? Tout m’était égal. Je ne pensais qu’à l’emporter. Juste la prendre et l’emporter…
