Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 25d
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 25-я - Note 25
δ
Вечером. 22 часа:
Я с трудом держу перо в руках: такая неизмеримая усталость после всех головокружительных событий сегодняшнего утра. Неужели обвалились спасительные, вековые стены Единого Государства? Неужели мы опять без крова, в диком состоянии свободы – как наши далёкие предки? Неужели нет Благодетеля? Против… в День Единогласия – против? Мне за них стыдно, больно, страшно. А впрочем – кто «они»? И кто я сам: «они» или «мы» – разве я – знаю.
Вот: она сидит на горячей от солнца стеклянной скамье – на самой верхней трибуне, куда я её принёс. Правое плечо и ниже – начало чудесной невычислимой кривизны – открыты; тончайшая красная змейка крови. Она будто не замечает, что кровь, что открыта грудь… нет, больше: она видит всё это – но это именно то, что ей сейчас нужно, и если бы юнифа была застёгнута, – она разорвала бы её, она…
– А завтра… – она дышит жадно сквозь сжатые, сверкающие острые зубы. – А завтра – неизвестно что. Ты понимаешь: ни я не знаю, никто не знает – неизвестно! Ты понимаешь, что всё известное – кончилось? Новое, невероятное, невиданное.
Там, внизу, пенятся, мчатся, кричат. Но это – далеко, и всё дальше, потому что она смотрит на меня, она медленно втягивает меня в себя сквозь узкие золотые окна зрачков. Так – долго, молча. И почему-то вспоминается, как однажды сквозь Зелёную Стену я тоже смотрел в чьи-то непонятные жёлтые зрачки, а над Стеной вились птицы (или это было в другой раз).
– Слушай: если завтра не случится ничего особенного – я поведу тебя туда, – ты понимаешь?
Нет, я не понимаю. Но я молча киваю головой. Я – растворился, я бесконечно малое, я – точка…
В конце концов – в этом точечном состоянии есть своя логика (сегодняшняя): в точке – больше всего неизвестностей; стоит ей двинуться, шевельнуться – и она может обратиться в тысячи разных кривых, сотни тел.
Мне страшно шевельнуться: во что я обращусь? И мне кажется – все так же, как и я, боятся мельчайшего движения. Вот сейчас, когда я пишу это, все сидят, забившись в свои стеклянные клетки, и чего-то ждут. В коридоре не слышно обычного в этот час жужжания лифта, не слышно смеха, шагов. Иногда вижу: по двое, оглядываясь, проходят на цыпочках по коридору, шепчутся…
Что будет завтра? Во что я обращусь завтра?
Le soir, à vingt-deux heures...
J’éprouve une fatigue si grande, après tous les événements renversants de ce matin, que je puis à peine écrire. Les murs séculaires et protecteurs de l’État Unique se seraient-ils écroulés ? Serions-nous de nouveau sans toit, dans l’état barbare et sauvage de la liberté, comme l’étaient nos ancêtres éloignés ? N’y a-t-il plus de Bienfaiteur ? Avoir voté contre… ! le Jour de l’Unanimité ! J’ai honte pour eux, j’ai peur et j’en suis malade.
Après tout, « eux », qui sont-ils ? Qui suis-je moi-même : « eux » ou « nous » ?
Elle était assise au soleil sur le banc, tout en haut de la tribune, où je l’avais portée. Son épaule droite ainsi que la naissance de la courbure merveilleuse du sein étaient découvertes et un mince serpent de sang y rampait. Elle ne semblait pas se rendre compte qu’elle saignait et que sa poitrine était nue… Ou plutôt, elle le voyait bien, mais c’était justement ce dont elle avait besoin alors, et si son unif avait été boutonné, elle l’aurait déchiré…
— Demain… — elle respirait avidement à travers ses dents serrées et pointues — demain, on ne sait pas ce qui arrivera. Tu comprends. Je ne sais pas et personne ne sait ce qui se passera. C’est l’inconnu. Tout ce qui était connu est terminé ! C’est un monde nouveau et incroyable qui s’ouvre.
En bas on écumait, on courait, on criait. Mais c’était loin et cela s’éloignait toujours car elle me regardait et m’attirait vers elle par les fentes d’or de ses prunelles. Nous restâmes longtemps ainsi, sans rien dire. Je me souvins je ne sais pourquoi, de cette bête aux yeux jaunes et mystérieux que j’avais vue derrière le Mur Vert pendant que des oiseaux tourbillonnaient au-dessus. C’était il y a peut-être deux, trois, ou quatre jours, je ne sais plus.
— Écoute, s’il ne se passe rien demain, je te mènerai là-bas, tu comprends ?
Je ne comprenais pas, mais je hochai la tête en silence. Je me dissolvais, je devenais un infiniment petit, un point…
En fin de compte, il y a tout de même une logique dans cet état punctiforme dans lequel je me trouvais alors. C’est dans le point que réside le plus grand nombre d’inconnues : il lui suffit de remuer et de se déplacer un peu pour engendrer des milliers de courbes, des centaines de corps.
J’ai peur de bouger : en quoi vais-je me transformer ? Il me semble que tout le monde est comme moi, tout le monde craint de faire le moindre mouvement. Actuellement, pendant que j’écris ces lignes, chacun est assis dans sa cellule de verre et a l’air d’attendre quelque chose. On n’entend pas le bourdonnement habituel à cette heure provenant de l’ascenseur ; aucun rire, aucun pas ne résonnent. Je vois de temps en temps des couples passer sur le pointe des pieds dans le corridor. Ils jettent des regards autour d’eux et chuchotent…
Que se passera-t-il demain ? Que deviendrai-je demain ?
