Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 26b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 26-я - Note 26
β
Я шёл по проспекту особенно твёрдо и звонко – и мне казалось, так же шли все. Но вот перекрёсток, поворот за угол, и я вижу: всё как-то странно, стороной огибают угол здания – будто там в стене прорвало какую-то трубу, брызжет холодная вода и по тротуару нельзя пройти.
Ещё пять, десять шагов – и меня тоже облило холодной водой, качнуло, сшибло с тротуара… На высоте примерно 2-х метров на стене – четырёхугольный листок бумаги, и оттуда – непонятные – ядовито-зелёные буквы:
МЕФИ.
А внизу образно изогнутая спина1, прозрачно колыхающиеся от гнева или от волнения крылья-уши. Поднявши вверх правую руку и беспомощно вытянув назад левую – как больное, подбитое крыло, он подпрыгивал вверх – сорвать бумажку – и не мог, не хватало вот столько.
Вероятно, у каждого из проходивших мимо была мысль: «Если подойду я, один из всех – не подумает ли он: я в чем-нибудь виноват и именно потому хочу…»
Сознаюсь: та же мысль была и у меня. Но я вспомнил, сколько раз он был настоящим моим ангелом-хранителем, сколько раз он спасал меня, и смело подошёл, протянул руку, сорвал листок.
S оборотился, быстро-быстро буравчики в меня, на дно, что-то достал оттуда. Потом поднял вверх левую бровь, бровью подмигнул на стену, где висело «Мефи». И мне мелькнул хвостик его улыбки – к моему удивлению, как будто даже весёлой. А впрочем, чего же удивляться. Томительной, медленно подымающейся температуре инкубационного периода врач всегда предпочтёт сыпь и сорокаградусный жар: тут уж, по крайней мере, ясно, что за болезнь. «Мефи», высыпавшее сегодня на стенах, – это сыпь. Я понимаю его улыбку… [Должен сознаться, что точное решение этой улыбки я нашёл только через много дней, доверху набитых событиями самыми странными и неожиданными.]
Спуск в подземку – и под ногами, на непорочном стекле ступеней – опять белый листок: «Мефи». И на стене внизу, на скамейке, на зеркале в вагоне (видимо, наклеено наспех – небрежно, криво) – везде та же самая белая, жуткая сыпь.
В тишине – явственное жужжание колёс, как шум воспалённой крови. Кого-то тронули за плечо – он вздрогнул, уронил свёрток с бумагами. И слева от меня – другой: читает в газете всё одну и ту же, одну и ту же, одну и ту же строчку, и газета еле заметно дрожит. И я чувствую, как всюду – в колёсах, руках, газетах, ресницах – пульс всё чаще, и, может быть, сегодня, когда я с I попаду туда, – будет 39, 40, 41 градус – отмеченные на термометре чёрной чертой…
На эллинге – такая же, жужжащая далёким, невидимым пропеллером, тишина. Станки молча, насупившись, стоят. И только краны, чуть слышно, будто на цыпочках, скользят, нагибаются, хватают клешнями голубые глыбы замороженного воздуха и грузят их в бортовые цистерны «Интеграла »: мы уже готовим его к пробному полёту.
– Ну что: в неделю кончим погрузку?
Это я – Второму Строителю. Лицо у него – фаянс, расписанный сладко-голубыми, нежно-розовыми цветочками (глаза, губы), но они сегодня – какие-то линялые, смытые. Мы считаем вслух, но я вдруг обрубил на полуслове и стою, разинув рот: высоко под куполом на поднятой краном голубой глыбе – чуть заметный белый квадратик – наклеена бумажка. И меня всего трясёт – может быть, от смеха, – да, я сам слышу, как я смеюсь (знаете ли вы это, когда вы сами слышите свой смех?).
– Нет, слушайте… – говорю я. – Представьте, что вы на древнем аэроплане, альтиметр 5000 метров, сломалось крыло, вы турманом вниз и по дороге высчитываете: «Завтра – от 12 до 2-х… от 2-х до 6… в 6 обед…» Ну не смешно ли? А ведь мы сейчас – именно так!
Голубые цветочки шевелятся, таращатся. Что, если б я был стеклянный и он видел, что через каких-нибудь 3–4 часа…
…J’allais le long du boulevard d’un pas ferme et sonore et il me parut que chacun marchait de la même façon. Mais à un coin de rue, je vis les gens se détourner d’un édifice, comme si de l’eau, jaillissant d’un tuyau crevé, empêchait les piétons de suivre le trottoir.
Je fis encore cinq, dix pas, et l’eau froide m’inonda aussi, me secoua et me repoussa violemment… À une hauteur d’environ deux mètres était collée une affiche carrée portant ce mot incompréhensible et verdâtre comme un poison :
MEPHI
Et en dessous j’aperçus S, au dos tordu, dont les oreilles en éventail remuaient de colère ou d’émotion. Le bras droit levé et le gauche étendu en arrière comme une aile blessée, il faisait des bonds pour arracher l’affiche, sans y réussir. Pour qu’il puisse l’atteindre, il s’en fallait de peu...
Il est probable que tous les passants avaient la même idée : « Si j’y vais, seul parmi tous, il croira que je suis coupable et que c’est justement pour cela que je... »
Je conviens que j’eus aussi cette idée, mais je me rappelai le nombre de fois qu’il m’avait sauvé et qu’il avait été mon ange gardien ; aussi je m’approchai hardiment, tendis la main, et arrachai l’affiche.
S se retourna et enfonça rapidement ses vrilles en moi. Il leva ensuite le sourcil gauche et désigna du coin de l’œil le mur où « Méphi » avait été placardé. J’aperçus son sourire qui, à mon étonnement, était joyeux. Y avait-il de quoi être étonné ? Le médecin préfère toujours le typhus et quarante degrés de fièvre à l’élévation progressive de température et à la période d’incubation. Il sait au moins à quelle maladie il a affaire. Ce « Méphi » qui bourgeonnait ce matin sur les murs était un exanthème¹ et je compris le sourire de S…².
Je descendis à la station souterraine ; sous mes pieds, sur le verre pur des marches, je vis la même affiche blanche ; de même, sur les murs, sur les bancs, sur le miroir du compartiment (où elle était négligemment collée de travers). Partout s’étendait le même mot incompréhensible : « Méphi ».
Une main toucha un voyageur à l’épaule, celui-ci tressaillit et fit tomber un tas de papiers. A ma gauche, un autre lisait toujours la même ligne dans un journal, et ses doigts tremblaient imperceptiblement. J’entendis dans le silence, très distinctement, le choc métallique des roues, semblable à des battements de cœur quand celui-ci s’emballe jusqu’à faire souffrir. Je sentais mon pouls qui battait de plus en plus vite, partout : dans les roues du chemin de fer, dans mes oreilles, dans les journaux, dans mon âme, oui, partout ! et que peut-être aujourd’hui même, lorsque I et moi serions là-bas, un trait noir sur le thermomètre marquerait 39, 40, 41 degrés.
...Enfin, j’arrivai sur le dock. Au chantier où se construisait l’Intégral, c’était toujours le calme, rythmé par un propulseur éloigné et invisible. Les machines étaient silencieuses et avait l’air bourrues. Seules les grues glissaient, sans bruit, comme sur la pointe des pieds ; elles se penchaient, saisissaient de leurs griffes des masses d’air gelé qu’elles entassaient dans les citernes de l’Intégral. Nous nous préparions pour notre vol d’essai.
— Dans huit jours nous aurons fini de charger..., m’annonça le Constructeur en Second.
Son visage est une faïence légèrement colorée de fleurs bleues et rose tendre : ce sont ses prunelles et ses lèvres ; aujourd’hui elles étaient fanées et ternies. Nous nous mîmes à calculer à haute voix combien de volts fallait-il pour les propulseurs, … Lorsque je m’arrêtai au milieu d’un mot et restai la bouche ouverte : au-dessus de la masse bleue soulevée par la grue, un petit carré blanc à peine visible était collé sous la coupole, semblant répéter toujours le même mot : « Méphi ». Je tremblai tout entier, peut-être de rire. Je m’entendais rire. (Vous êtes-vous déjà entendu rire ?)
— Ecoutez, lui dis-je. Imaginez-vous que vous êtes dans un vieil aéroplane. L’altimètre marque 5 000 pieds lorsqu’une aile se brise. Vous êtes précipité vers le bas et, dans votre chute vertigineuse, vous pensez que demain, de douze à deux heures, vous allez faire telle chose, de deux à quatre, autre chose, à cinq heures vous prendrez le thé… etc., cela ne serait-il pas ridicule ? Eh bien, c’est ce que nous faisons actuellement !
Les petites fleurs bleues de ses yeux s’écarquillèrent. Qu’aurait-ce été si j’avais été de verre, s’il avait pu voir que dans quelques heures…
2- « Je dois reconnaître que je compris le sens exact de ce sourire seulement au bout d’un certain nombre de jours, tous débordant d’événements étranges et inattendus... » (note de l’auteur)
