Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 27
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 27-я - Note 27
α
Конспект: НИКАКОГО КОНСПЕКТА – НЕЛЬЗЯ
Я один в бесконечных коридорах – тех самых. Немое бетонное небо. Где-то капает о камень вода. Знакомая, тяжёлая, непрозрачная дверь – и оттуда глухой гул.
Она сказала, что выйдет ко мне ровно в 16. Но вот уже прошло после 16 пять минут, десять, пятнадцать: никого.
На секунду – прежний я, которому страшно, если откроется эта дверь. Ещё – последние пять минут, и если она не выйдет – —
Где-то капает о камень вода. Никого. Я с тоскливой радостью чувствую: спасён. Медленно иду по коридору назад. Дрожащий пунктир лампочек на потолке всё тусклее, тусклее…
Вдруг сзади – торопливо брякнула дверь, быстрый топот, мягко отскакивающий от потолка, от стен, – и она, летучая, слегка запыхавшаяся от бега, дышит ртом.
– Я знала: ты будешь здесь, ты придёшь! Я знала: ты-ты…
Копья ресниц отодвигаются, пропускают меня внутрь – и… Как рассказать то, что со мною делает этот древний, нелепый, чудесный обряд, когда её губы касаются моих? Какой формулой выразить этот, всё, кроме неё, в душе выметающий вихрь? Да, да, в душе – смейтесь, если хотите.
Она с усилием, медленно подымает веки – и с трудом, медленно слова:
– Нет, довольно… после: сейчас – пойдём.
Дверь открылась. Ступени – стёртые, старые. И нестерпимо пёстрый гам, свист, свет…
С тех пор прошли уже почти сутки, всё во мне уже несколько отстоялось – и тем не менее мне чрезвычайно трудно дать хотя бы приближённо-точное описание. В голове – как будто взорвали бомбу, а раскрытые рты, крылья, крики, листья, слова, камни – рядом, кучей, одно за другим…
Я помню – первое у меня было: «Скорее, сломя голову, назад». Потому что мне ясно: пока я там, в коридорах, ждал – они как-то взорвали или разрушили Зелёную Стену – и оттуда всё ринулось и захлебнуло наш очищенный от низшего мира город.
Должно быть, что-нибудь в этом роде я сказал I. Она засмеялась:
– Да нет же! Просто – мы вышли за Зелёную Стену…
Тогда я раскрыл глаза – и лицом к лицу со мной, наяву – то самое, чего до сих пор не видел никто из живых иначе, как в тысячу раз уменьшенное, ослабленное, затушёванное мутным стеклом Стены.
Солнце… это не было наше, равномерно распределённое по зеркальной поверхности мостовых солнце: это были какие-то живые осколки, непрестанно прыгающие пятна, от которых слепли глаза, голова шла кругом. И деревья, как свечки, – в самое небо; как на корявых лапах присевшие к земле пауки; как немые зелёные фонтаны… И всё это карачится, шевелится, шуршит, из-под ног шарахается какой-то шершавый клубочек, а я – прикован, я не могу ни шагу – потому что под ногами не плоскость – понимаете, не плоскость, – а что-то отвратительно-мягкое, податливое, живое, зелёное, упругое.
Я был оглушён всем этим, я захлебнулся – это, может быть, самое подходящее слово. Я стоял, обеими руками вцепившись в какой-то качающийся сук.
– Ничего, ничего! Это – только сначала, это пройдёт. Смелее!
Рядом с I – на зелёной, головокружительно прыгающей сетке чей-то тончайший, вырезанный из бумаги профиль… нет, не чей-то, а я его знаю. Я помню: доктор, – нет, нет, я очень ясно всё понимаю. И вот понимаю: они вдвоём схватили меня под руки и со смехом тащат вперёд. Ноги у меня заплетаются, скользят. Там карканье, мох, кочки, клёкот, сучья, стволы, крылья, листья, свист…
И – деревья разбежались, яркая поляна, на поляне – люди… или уж я не знаю как: может быть, правильней – существа.
(Pas de titre, c’est impossible)
Je suis seul, dans ces mêmes couloirs sans fin, sous un ciel muet en béton. De l’eau goutte quelque part sur la pierre. Je me trouve devant la porte opaque et lourde d’où vient une rumeur sourde…
« Elle m’avait dit qu’elle viendrait à seize heures précises. Il est seize heures dix ; seize heures quinze, et personne encore. »
En une seconde, je suis redevenu l’ancien moi, qui avait peur lorsque cette porte s’ouvrait ; je me décide à attendre encore cinq minutes et, si elle n’est pas venue…
L’eau tombe goutte à goutte quelque part sur la pierre. Personne ! Je pense avec joie que je suis sauvé et reviens lentement le long du couloir. Le point tremblant des petites lampes devient de plus en plus trouble…
Soudain, la porte s’ouvre avec fracas derrière moi. J’entends un bruit de pas rapides, répercuté par le plafond et les murs. Elle vole vers moi, légèrement essoufflée et respirant par la bouche.
— Je savais que tu serais ici, dit-elle, que tu viendrais. Je savais que tu…
Les lances de ses cils s’entrouvrent, me laissent entrer et… Comment raconter ce qui se passe en moi lorsque s’accomplit ce rite ancien, absurde et merveilleux, lorsque ses lèvres touchent les miennes ? En quelle équation formuler ce tourbillon qui passe d’elle tout entier en mon âme ? Oui, dans mon âme, vous pouvez rire si vous voulez.
Elle lève les paupières lentement et avec effort ; c’est également avec effort et lentement qu’elle prononce : — Non, plus tard. Ça suffit. Allons, venez !...
La porte s’est ouverte. Elle me prend par la main. Les marches sont vieilles et usées. J’entends un bruit violent et insupportablement varié, des sifflements. Une lumière apparaît…
Depuis, vingt-quatre heures ont passé. J’ai eu le temps de méditer un peu sur ce que j’ai vu ; mais malgré tout, il m’est extrêmement difficile d’en donner une description même approchée. C’est comme si une bombe avait éclaté dans ma tête ; il ne reste plus que des bouches ouvertes, des ailes, des cris, des feuilles, des paroles, des pierres, le tout s’enchevêtrant, en tas…
Je me souviens que ma première pensée fut : « Vite en arrière, sauve-qui-peut ! » Tout cela était très clair. Je comprenais que pendant mon attente dans les couloirs, ils avaient percé ou détruit le Mur Vert. Une vague énorme s’était précipitée sous nous et avait submergé notre ville jusqu’alors protégée du monde extérieur.
Je crois que c’est ce que je murmurai à I. Elle se mit à rire : — Mais non. Nous sommes simplement passés de l’autre côté du Mur Vert…
J’ouvris les yeux et me vis face à face pour de vrai, avec ce que les vivants n’avaient jamais vu jusqu’alors, sauf réduit mille fois, purgé, affaibli et estompé par le verre opaque du Mur.
Le soleil n’était plus notre soleil, également reflété sur la surface du verre de la chaussée, il se décomposait en je ne sais quels débris vivants, en taches mouvantes, en fragments épars qui vous aveuglaient et vous donnaient le vertige. Les arbres ressemblaient à des chandelles dressées vers le ciel, à des toiles d’araignée, à des pattes tordues, à des fontaines vertes et muettes…
Tout cela se déplaçait, remuait, bruissait. Je me sentais rivé au sol, incapable d’avancer : je n’avais pas une surface plane sous mes pieds, mais quelque chose de dégoûtamment mou et vivant, quelque chose d’élastique et verdâtre.
J’étais abasourdi, étranglé — je crois que c’est le mot qui convient le mieux : étranglé. Je me cramponnais des deux mains à une branche.
— Ce n’est rien, ce n’est rien. Cela va passer. Allons, venez...
Je vis, à côté de I, sur le tapis vert en perpétuel mouvement, un profil très mince, découpé dans du papier, que je reconnaissais. C’était le docteur. Il m’avait empoigné par les bras et m’entraînait en riant. Mes pieds s’enchevêtraient, glissaient. Je me sentais plongé dans une mer de bruit, de mousse, de branches, de feuilles, de sifflements…
Les arbres s’écartèrent, s’ouvrant sur une clairière lumineuse où s’agitaient des gens – ou plutôt non : pour mieux dire, des créatures extraordinaires…
