Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 27c
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 27-я - Note 27
γ
– Братья… – это она. – Братья! Вы все знаете: там, за Стеною, в городе – строят «Интеграл». И вы знаете: пришёл день, когда мы разрушим эту Стену – все стены, – чтобы зелёный ветер из конца в конец – по всей земле. Но «Интеграл» унесёт эти стены туда, вверх, в тысячи иных земель, какие сегодня ночью зашелестят вам огнями сквозь чёрные ночные листья…
Об камень – волны, пена, ветер:
– Долой «Интеграл»! Долой!
– Нет, братья: не долой. Но «Интеграл» должен быть нашим. В тот день, когда он впервые отчалит в небо, – на нём будем мы. Потому что с нами Строитель «Интеграла». Он покинул стены, он пришёл со мной сюда, чтобы быть среди вас. Да здравствует Строитель!
Миг – и я где-то наверху, подо мною – головы, головы, головы, широко кричащие рты, выплеснутые вверх и падающие руки. Это было необычайно странное, пьяное: я чувствовал себя над всеми, я – был я, отдельное, мир, я перестал быть слагаемым, как всегда, и стал единицей.
И вот я – с измятым, счастливым, скомканным, как после любовных объятий, телом – внизу, около самого камня. Солнце, голоса сверху – улыбка I. Какая-то золотоволосая и вся атласно-золотая, пахнущая травами женщина. В руках у ней – чаша, по-видимому, из дерева. Она отпивает красными губами – и подаёт мне, и я жадно, закрывши глаза, пью, чтобы залить огонь, – пью сладкие, колючие, холодные искры.
А затем – кровь во мне и весь мир – в тысячу раз быстрее, лёгкая земля летит пухом. И всё мне – легко, просто, ясно.
Вот теперь я вижу на камне знакомые, огромные буквы: «Мефи» – и почему-то это так нужно, это – простая, прочная нить, связывающая всё. Я вижу грубое изображение – может быть, тоже на этом камне: крылатый юноша, прозрачное тело, и там, где должно быть сердце, – ослепительный, малиново тлеющий уголь. И опять: я понимаю этот уголь… или не то: чувствую его – так же, как, не слыша, чувствую каждое слово (она говорит сверху, с камня) – и чувствую, что все дышат вместе – и всем вместе куда-то лететь, как тогда птицы над Стеной…
Сзади, из густо дышащей чащи тел – громкий голос:
– Но это же безумие!
И, кажется, я – да, думаю, что это был именно я, – вскочил на камень, и оттуда солнце, головы, на синем – зелёная зубчатая пила, и я кричу:
– Да, да, именно! И надо всем сойти с ума, необходимо всем сойти с ума – как можно скорее! Это необходимо – я знаю.
Рядом – I; её улыбка, две тёмных черты – от краёв рта вверх, углом; и во мне – уголь, и это – мгновенно, легко, чуть больно, прекрасно…
Потом – только застрявшие, разрозненные осколки.
Медленно, низко – птица. Я вижу: она – живая, как я, она, как человек, поворачивает голову вправо, влево, и в меня ввинчиваются чёрные, круглые глаза…
Ещё : спина – с блестящей, цвета старой слоновой кости шерстью. По спине ползёт тёмное, с крошечными, прозрачными крыльями насекомое – спина вздрагивает, чтобы согнать насекомое, ещё раз вздрагивает…
Ещё : от листьев тень – плетёная, решетчатая. В тени лежат и жуют что-то, похожее на легендарную пищу древних: длинный жёлтый плод и кусок чего-то тёмного. Женщина сует это мне в руку, и мне смешно: я не знаю, могу ли я это есть.
И снова: толпа, головы, ноги, руки, рты. Выскакивают на секунду лица – и пропадают, лопаются, как пузыри. И на секунду – или, может быть, это только мне кажется – прозрачные, летящие крылья-уши.
Я из всех сил стискиваю руку I. Она оглядывается:
– Что ты?
– Он здесь… Мне показалось…
– Кто он?
– S… Вот только сейчас – в толпе…
Угольно-чёрные, тонкие брови вздёрнуты к вискам: острый треугольник, улыбка. Мне не ясно: почему она улыбается – как она может улыбаться?
– Ты не понимаешь – I, ты не понимаешь, что значит, если он или кто-нибудь из них – здесь.
– Смешной! Разве кому-нибудь там, за Стеною, придёт в голову, что мы – здесь. Вспомни: вот ты – разве ты когда-нибудь думал, что это возможно? Они ловят нас там – пусть ловят! Ты – бредишь.
Она улыбается легко, весело, и я улыбаюсь, земля – пьяная, весёлая, лёгкая – плывёт…
— Frères — c’était I — frères, vous savez tous que, de l’autre côté du Mur, dans la ville, on construit l’Intégral. Vous savez que le jour est proche où nous détruirons ce Mur, et tous les autres, pour que le vent des forêts souffle d’un bout de la terre à l’autre. L’Intégral doit porter ces murs dans des milliers d’autres terres qui ce soir encore scintilleront à travers les feuilles de la nuit.
Des vagues, de l’écume, du vent frappèrent la pierre : — À bas l’Intégral ! À bas l’Intégral !
— Non frères ! L’Intégral doit être à nous. Il sera à nous. Le jour où il s’envolera vers le ciel, nous serons à bord. Le Constructeur de l’Intégral est avec nous. Il a franchi le Mur, il m’a accompagnée ici pour être parmi vous. Vive le Constructeur !
Je me sentis soulevé et vis sous moi des têtes, des bouches hurlantes, des bras levés. C’était extrêmement étrange et enivrant : je me sentais au-dessus de tous, j’étais à moi seul un monde. Je cessai d’être une partie, perdu dans une foule, pour devenir un tout.
J’étais baigné de soleil et de voix, le corps meurtri, heureux et rompu, comme après une étreinte amoureuse. Le sourire de I descendait vers moi. Près de la pierre, à mes côtés, se trouvait une femme toute dorée aux cheveux blonds, qui dégageait une odeur d’herbes aromatiques. Elle tenait dans ses mains une coupe qui paraissait être de bois et qu’elle me tendit après y avoir trempé ses lèvres rouges ; j’y bus avidement, en fermant les yeux, je bus des étincelles douces, froides et piquantes pour calmer le feu qui me brûlait.
Mon sang et le monde environnant se mirent à tournoyer mille fois plus vite. La terre volait comme une plume. Tout me devint clair et simple.
Je vis sur la pierre le mot « Méphi » en lettres énormes, et il me parut que c’était un fil solide qui reliait tout. Une image grossière était dessinée sur ce roc, représentant un jeune homme ailé au corps transparent qui avait, à la place du cœur, un charbon ardent. Il me sembla que je comprenais ce feu pourpre et bouillonnant, ou plutôt non, je le sentais de la même façon que je sentais, sans l’entendre, chaque parole de I (qui, là-haut, au-dessus des têtes, parlait toujours). Je compris qu’un seul cœur bat en nous tous, que nous allions tous nous envoler, comme l’autre jour les oiseaux au-dessus du Mur…
Une voix forte s’éleva parmi tous ces corps velus, sauvages, haletants : — Mais c’est fou, c’est de la folie pure !
Il me semble que c’était moi, oui, je crois bien que c’était moi qui, en hurlant, avais grimpé tout près d’elle. Je vis de là le soleil et les têtes qui, sur le fond bleu, formaient comme une scie aux dents vertes.
Je criai : — Il faut qu’on perde tous la tête, c’est indispensable qu’on devienne tous fous ! Au plus vite ! Cela ne fait aucun doute !
I était à côté de moi. Son sourire formait deux traits sombres partant des coins de ses lèvres. Je sentais un charbon ardent en moi et j’éprouvai un instant une sensation douloureuse de légèreté, c’était délicieux…
Puis, de tout cela il ne resta plus que des fragments épars.
Un oiseau volait lentement et bas. Il était vivant comme moi. Il tournait la tête comme nous à droite et à gauche ; ses yeux noirs et ronds s’enfoncèrent dans les miens…
J’aperçus un dos couvert d’un poil luisant, couleur d’ivoire. Un insecte noir aux ailes minuscules et transparentes rampait sur ce dos qui tressaillit deux fois pour le chasser.
Plongés dans une demi-obscurité, les gens étaient couchés sur l’herbe verte et mâchaient quelque chose ressemblant à la nourriture légendaire des anciens : un fruit long et jaune. On me fourra un de ces fruits dans la main et je ne sus si je pouvais le manger ou non.
Et puis, encore des têtes, des jambes, des bras, des bouches. Les visages apparaissaient pendant une seconde et se perdaient. Ils éclataient comme des bulles. J’aperçus un instant ou peut-être je crus voir les oreilles en éventail de...
Je serrais le bras de I de toutes mes forces.
Elle se retourna : — Qu’y a-t-il ?
— Il est ici… Il m’a semblé…
— Qui, il ?
— À l’instant ; dans la foule… S…
Ses sourcils noirs et fins remontèrent vers les tempes et formèrent un triangle, comme un sourire.
Je ne compris pas pourquoi elle souriait, ni comment elle pouvait sourire.
— Tu ne comprends pas, I, tu ne comprends pas ce que cela veut dire si l’un d’eux est ici ?
— Tu es drôle. Leur viendra-t-il à l’idée que nous sommes de l’autre côté du Mur ? Tu délires. Souviens-toi, toi-même as-tu jamais pensé que ce fût possible ? Ils nous cherchent là-bas, laisse-les donc chercher...
Elle souriait légèrement, joyeusement — et moi de même. La terre était ivre, gaie, légère, et flottait…
