Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 30
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 30-я - Note 30
Конспект: ПОСЛЕДНЕЕ ЧИСЛО. ОШИБКА ГАЛИЛЕЯ. НЕ ЛУЧШЕ ЛИ?
Вот мой разговор с I – там, вчера, в Древнем Доме, среди заглушающего логический ход мыслей пёстрого шума – красные, зелёные, бронзово-жёлтые, белые, оранжевые цвета… И всё время – под застывшей на мраморе улыбкой курносого древнего поэта.
Я воспроизвожу этот разговор буква в букву – потому что он, как мне кажется, будет иметь огромное, решающее значение для судьбы Единого Государства – и больше: Вселенной. И затем – здесь вы, неведомые мои читатели, быть может, найдёте некоторое оправдание мне…
I сразу, без всякой подготовки, обрушила на меня всё:
– Я знаю: послезавтра у вас – первый, пробный полёт «Интеграла ». В этот день – мы захватим его в свои руки.
– Как? Послезавтра?
– Да. Сядь, не волнуйся. Мы не можем терять ни минуты. Среди сотен, наудачу взятых вчера Хранителями, – попало 12 Мефи. И упустить два-три дня – они погибнут.
Я молчал.
– Чтобы наблюдать за ходом испытания – к вам должны прислать электротехников, механиков, врачей, метеорологов. И ровно в 12 – запомни – когда прозвонят к обеду и все пройдут в столовую, мы останемся в коридоре, запрём всех в столовой – и «Интеграл » наш… Ты понимаешь: это нужно, во что бы то ни стало. «Интеграл » в наших руках – это будет оружие, которое поможет кончить всё сразу, быстро, без боли. Их аэро… ха! Это будет просто ничтожная мошкара против коршуна. И потом: если уж это будет неизбежно – можно будет направить вниз дула двигателей и одной только их работой…
Я вскочил.
– Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете, – это революция?
– Да, революция! Почему же это нелепо?
– Нелепо – потому что революции не может быть. Потому что наша – это не ты, а я говорю – наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому…
Насмешливый, острый треугольник бровей:
– Милый мой: ты – математик. Даже – больше: ты философ – от математики. Так вот: назови мне последнее число.
– То есть? Я… я не понимаю: какое – последнее?
– Ну – последнее, верхнее, самое большое.
– Но, I, – это же нелепо. Раз число чисел – бесконечно, какое же ты хочешь последнее?
– А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней – нет, революции – бесконечны. Последняя – это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо – чтобы дети спокойно спали по ночам…
– Но какой смысл – какой же смысл во всём этом – ради Благодетеля? Какой смысл, раз все уже счастливы?
– Положим… Ну, хорошо: пусть даже так. А что дальше?
– Смешно! Совершенно ребяческий вопрос. Расскажи что-нибудь детям – всё до конца, а они всё-таки непременно спросят: а дальше, а зачем?
– Дети – единственно смелые философы. И смелые философы – непременно дети. Именно так, как дети, всегда и надо: а что дальше?
– Ничего нет дальше! Точка. Во всей Вселенной – равномерно, повсюду – разлито…
– Ага: равномерно, повсюду! Вот тут она самая и есть – энтропия, психологическая энтропия. Тебе, математику, – разве не ясно, что только разности – разности – температур, только тепловые контрасты – только в них жизнь. А если всюду, по всей Вселенной, одинаково тёплые – или одинаково прохладные, тела… Их надо столкнуть – чтобы огонь, взрыв, геенна. И мы – столкнём.
– Но, I, – пойми же, пойми: наши предки – во время Двухсотлетней Войны – именно это и сделали…
– О, и они были правы – тысячу раз правы. У них только одна ошибка: позже они уверовали, что они есть последнее число – какого нет в природе, нет. Их ошибка – ошибка Галилея: он был прав, что Земля движется вокруг Солнца, но он не знал, что вся Солнечная система – движется ещё вокруг какого-то центра, он не знал, что настоящая, не относительная, орбита Земли – вовсе не наивный круг…
– А вы?
– А мы – пока знаем, что нет последнего числа. Может быть, забудем. Нет: даже наверное – забудем, когда состаримся, – как неминуемо старится всё. И тогда мы – тоже неизбежно вниз – как осенью листья с дерева – как послезавтра вы… Нет, нет, милый, – не ты. Ты же – с нами, ты – с нами!
Разгоревшаяся, вихревая, сверкучая – я никогда ещё не видел её такой, – она обняла меня собою, вся. Я исчез… Последнее – глядя прочно, твёрдо в глаза мне:
– Так помни же: в 12.
И я сказал:
– Да, я помню.
Ушла. Я один – среди буйного, разноголосого гама – синих, красных, зелёных, бронзово-жёлтых, оранжевых…
Да, в 12… – и вдруг нелепое ощущение чего-то постороннего, осевшего на лицо – чего никак не смахнуть. Вдруг – вчерашнее утро, Ю – и то, что она кричала тогда в лицо I… Почему? Что за абсурд.
Я поторопился выйти наружу – и скорее домой, домой…
Где-то сзади я слышал пронзительный писк птиц над Стеной. А впереди, в закатном солнце – из малинового кристаллизованного огня – шары куполов, огромные пылающие кубы-дома, застывшей молнией в небе – шпиц аккумуляторной башни. И всё это – всю эту безукоризненную, геометрическую красоту – я должен буду сам, своими руками… Неужели – никакого выхода, никакого пути?
Мимо какого-то аудиториума (нумер его не помню). Внутри – грудой сложены скамьи; посредине – столы, покрытые простынями из белоснежного стекла; на белом пятно розовой солнечной крови. И во всём этом скрыто какое-то неведомое – потому жуткое – завтра. Это противоестественно: мыслящему – зрячему существу жить среди незакономерностей, неизвестных, иксов. Вот если бы вам завязали глаза и заставили так ходить, ощупывать, спотыкаться, и вы знаете, что где-то тут вот совсем близко – край, один только шаг – и от нас останется только сплющенный, исковерканный кусок мяса. Разве это не то же самое?
… А что, если не дожидаясь – самому вниз головой? Не будет ли это единственным и правильным, сразу распутывающим всё?
Le dernier chiffre. L’erreur de Galilée. Et si ?
Voici la conversation que j’eus avec I hier, dans la Maison Antique, au milieu d’un bruit assourdissant qui empêchait le développement logique de mes idées. Dans un tumulte de couleurs et de formes, rouges, vertes, blanches, orange…, le vieux poète au nez retroussé sans cesse nous adressait son sourire de marbre.
Je reproduis cette conversation mot pour mot parce qu’elle aura, il me semble, une importance décisive sur les destinées de l’État Unique et, c’est le plus important, sur les destinées de l’Univers. De plus, vous y trouverez peut-être, lecteurs inconnus, ma justification…
I m’attaqua brusquement, sans aucune préparation : — Je sais que le premier vol d’essai de l’Intégral aura lieu après-demain. Nous nous en emparerons ce jour-là.
— Comment ? Après-demain ?
— Oui ; assieds-toi, ne t’agite pas. Nous n’avons pas une minute à perdre. Parmi les centaines de numéros désignés au hasard par les Gardiens, se trouvent dix Méphis. Si nous laissons deux ou trois jours s’écouler sans rien faire, ils seront découverts, condamnés et perdus.
Je me taisais.
— Pour observer les essais, on doit vous envoyer des électriciens, des mécaniciens, des docteurs, des météorologues. À midi, souviens-toi de cela, quand on les appellera pour le déjeuner et qu’ils passeront au réfectoire, nous les enfermerons et l’Intégral sera à nous, coûte que coûte !… Tu comprends ? L’Intégral sera entre nos mains une arme qui nous permettra de tout finir d’un seul coup, rapidement et sans douleur. Il y a bien leurs avions, mais ils seront comme des moustiques contre un faucon...
Je sursautai : — C’est fou ! Cela ne tient pas debout. Tu ne vois pas que ce que vous préparez, c’est la révolution ?
— Oui, c’est la révolution, pourquoi cela ne tient-il pas debout ?
— Parce qu’il ne peut pas y avoir de révolution. Parce que notre Révolution a été la dernière et qu’il ne peut plus y en avoir. Tout le monde sait cela.
Je vis se dresser le triangle moqueur de ses sourcils : — Mon cher, tu es mathématicien, bien plus, tu es philosophe-mathématicien, eh bien, cite-moi le dernier chiffre.
Je m’étonnai : — Je ne comprends pas, quel dernier chiffre ?
— Eh bien, celui du dessus, le plus grand !
— Mais, I, c’est absurde. La suite des nombres est infinie, il ne peut y en avoir un dernier.
— Alors pourquoi parles-tu de la dernière révolution ? Il n’y a pas de dernière révolution, le nombre des révolutions est infini. La dernière, c’est pour nos enfants : l’infini les effraie et il faut qu’ils dorment tranquillement la nuit…
— Mais quel sens tout cela a-t-il, au nom du Bienfaiteur ? Quel sens cela a-t-il, puisque tout le monde est heureux ? Pourquoi ?
— Tu es drôle, voilà une question tout à fait puérile. Raconte une histoire aux enfants, jusqu’au bout et ils ne manqueront cependant pas de te demander : « Et après ? Quoi ? »… Les enfants sont les seuls philosophes qui soient hardis, continua-t-elle. Et les philosophes hardis sont nécessairement des enfants. Il faut être comme des enfants, il faut toujours demander : « Et après, quoi ? »
Je lui criai : — Il n’y a rien après. Il y a un point, un point final. Dans l’univers, également répandu partout, il y a…
— Ah, Ah ! « Egalement répandu partout », la voilà bien, l’entropie, l’entropie psychologique. Tu ne sais pas, mathématicien, qu’il n’y a de vie que dans les différences : contrastes de température, différence d’énergie. Et si la même chaleur ou le même froid règne partout dans l’univers, il faut les bousculer et les secouer pour que naissent le feu, l’explosion, la Géhenne¹. Nous les bousculerons, les secouerons.
— Mais, I, comprends-moi bien. C’est justement ce qu’ont fait nos aïeux pendant la Guerre de Deux Cents Ans…
— Et ils ont eu bien raison, mille fois raison. Seulement, ils ont commis une faute : c’est de croire qu’ils étaient le dernier chiffre, or ce chiffre n’existe pas dans la Nature. Leur erreur est la même que celle de Galilée. Il ne savait pas que la course véritable de la Terre n’est pas un cercle naïf : il avait raison de croire que la Terre se meut autour du soleil, mais sans savoir que le système solaire lui-même tout entier tourne sans cesse, en suivant une orbite autour d'un autre centre².
— Et vous, les Méphis, vous ne commettez pas d’erreurs ?
— Nous savons au moins que nous ne sommes pas le dernier chiffre. Peut-être l’oublierons-nous. Nous l’oublierons même sûrement quand nous vieillirons, car tout vieillit. Et alors nous tomberons, comme les feuilles en automne, comme vous après-demain… Mais elle se reprit immédiatement : Non, mon amour, pas toi, tu es avec nous, tu es des nôtres.
Elle était étincelante, tourbillonnante ; je ne l’avais jamais vue comme cela.
Elle m’étreignit de tout son corps et je me noyai, je disparus en elle…
Puis elle me regarda fixement dans les yeux : — Alors souviens-toi, à midi !
— Oui, je m’en souviendrai, lui répondis-je .
Elle s’en alla. Je restai seul au milieu du tumulte, au milieu d’un bruit assourdissant, bleu, rouge, vert, jaune, orange…
« Oui , pensais-je, à midi ». Et brusquement j’eus la sensation absurde que quelque chose venait de se poser sur mon visage sans que je puisse m’en débarrasser. Je pensai ensuite à la soirée d’hier, à ce que U, la contrôleuse, avait crié à la figure de I… Tout cela était absurde.
Je me hâtai de sortir pour rentrer chez moi au plus vite.
J’entendis derrière moi le sifflement perçant des oiseaux au-dessus du Mur. Devant moi, je voyais, dans le soleil couchant, émergeant du feu pourpre, les coupoles, les énormes parallélépipèdes fumant des habitations transparentes, la flèche de la Tour Accumulatrice semblable à un éclair figé dans le ciel. Et je pensais que moi-même, de mes propres mains, j’allais détruire cette impeccable beauté géométrique… N’y avait-il point d’autre solution, d’autre issue ?
Je passai devant un auditorium dont je ne me rappelle plus le numéro. A l’intérieur, les bancs étaient rangés contre les murs. Au milieu, les tables étaient recouvertes de plaques de verre d’une blancheur de neige sur lesquelles le soleil coulait en taches rouge sang. Quelque chose d’inconnu était caché dans tout cela. Je pensais au lendemain avec angoisse. Pour un esprit raisonnable, il est contre nature de vivre parmi des irrégularités, des inconnues, des X. C’est comme si l’on vous forçait à marcher les yeux bandés, à tâtons, alors que vous savez être au bord d’un précipice et qu’un seul faux pas suffirait à vous transformer en un morceau de viande déchiquetée.
… « Et si… si je me jetais moi-même en bas, tête la première, sans attendre ? Ne serait-ce pas le meilleur moyen d’en finir d’un seul coup, le seul moyen de tout résoudre ? »
2- Galilée (1564-1642) reprit la vision héliocentrique proposée par Nicolas Copernic (1473-1543) où la Terre orbite autour du soleil. Mais tous deux ignoraient alors que le système solaire lui-même tourne autour du centre de notre galaxie, la Voie Lactée, à une vitesse de 850 000 km/h.
