Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 31d
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 31-я - Note 31
δ
И – к счастью, солнце сегодня ещё не остановилось, солнце бежало, и вот уже 16, я стучу в дверь – сердце стучит…
– Войдите!
На пол – возле её кресла, обняв её ноги, закинув голову вверх, смотреть в глаза – поочерёдно, в один и в другой – и в каждом видеть себя – в чудесном плену…
А там, за стеною, буря, там – тучи всё чугуннее: пусть! В голове – тесно, буйные – через край – слова, и я вслух вместе с солнцем лечу куда-то… нет, теперь мы уже знаем куда – и за мною планеты – планеты, брызжущие пламенем и населённые огненными, поющими цветами, – и планеты немые, синие, где разумные камни объединены в организованные общества, – планеты, достигшие, как наша Земля, вершины абсолютного, стопроцентного счастья… И вдруг – сверху:
– А ты не думаешь, что вершина – это именно объединённые в организованное общество камни? И всё острее, всё темнее треугольник:
– А счастье… Что же? Ведь желания – мучительны, не так ли? И ясно: счастье – когда нет уже никаких желаний, нет ни одного… Какая ошибка, какой нелепый предрассудок, что мы до сих пор перед счастьем – ставили знак плюс, перед абсолютным счастьем – конечно, минус – божественный минус.
Я – помню – растерянно пробормотал:
– Абсолютный минус – 273°…
– Минус 273 – именно. Немного прохладно, но разве это-то самое и не доказывает, что мы – на вершине.
Как тогда, давно – она говорила как-то за меня, мною – развёртывала до конца мои мысли. Но было в этом что-то такое жуткое – я не мог – и с усилием вытащил из себя «нет».
– Нет, – сказал я. – Ты… ты шутишь…
Она засмеялась, громко – слишком громко. Быстро, в секунду, досмеялась до какого-то края – отступилась – вниз… Пауза.
Встала. Положила мне руки на плечи. Долго, медленно смотрела. Потом притянула к себе – и ничего нет: только её острые, горячие губы.
– Прощай!
Это – издалека, сверху, и дошло до меня не скоро – может быть, через минуту, через две.
– Как так «прощай»?
– Ты же болен, ты из-за меня совершал преступления, – разве тебе не было мучительно? А теперь Операция – и ты излечишься от меня. И это – прощай.
– Нет, – закричал я.
Беспощадно-острый, чёрный треугольник на белом:
– Как? Не хочешь счастья?
Голова у меня расскакивалась, два логических поезда столкнулись, лезли друг на друга, крушили, трещали…
– Ну, что же, я жду – выбирай: Операция и стопроцентное счастье – или…
– «Не могу без тебя, не надо без тебя», – сказал я или только подумал – не знаю; но I слышала.
– Да, я знаю, – ответила мне. И потом – всё ещё держа у меня на плечах свои руки и глазами не опуская моих глаз: – Тогда – до завтра. Завтра – в 12: ты помнишь?
– Нет. Отложено на один день… Послезавтра…
– Тем лучше для нас. В 12 – послезавтра…
Я шёл один – по сумеречной улице. Ветер крутил меня, нёс, гнал – как бумажку, обломки чугунного неба летели, летели – сквозь бесконечность им лететь ещё день, два… Меня задевали юнифы встречных – но я шёл один. Мне было ясно: все спасены, но мне спасения уже нет, я не хочу спасения…
… Par bonheur, le soleil ne s’est pas encore arrêté aujourd’hui. A seize heures trente, je frappai à la porte de I, le cœur battant.
— Entrez !
Je me jetai sur le plancher, près de son fauteuil, lui embrassai les genoux et la regardai dans les yeux. Je me voyais dans chacun d’eux, prisonnier de cette cage en une merveilleuse captivité…
Qu’importe si, de l’autre côté du mur, la tempête faisait rage et si les nuages étaient de fonte ? Les paroles se trouvaient à l’étroit dans ma tête et débordaient en tumulte. Je volais au loin, avec le soleil ; ou plutôt, non, nous savions maintenant où nous allions. Les planètes me suivaient, les unes pleines de feu et peuplées de fleurs brûlantes aux murmures à peine perceptibles, les autres, muettes et bleues, où des pierres intelligentes étaient réunies en sociétés organisées, d’autres encore ayant atteint, comme notre Terre, le sommet du bonheur absolu, la félicité à cent pour cent.
— Mais ne penses-tu pas que le sommet consiste justement dans la réunion des pierres en sociétés organisées ? dit-elle, penchée au-dessus de ma tête.
Le triangle devint de plus en plus aigu, de plus en plus sombre.
Elle continua : — Qu’est-ce que le bonheur ? Tous les désirs sont douloureux et il ne peut y avoir de bonheur que lorsque ceux-ci sont supprimés jusqu’au dernier ? Quelle erreur avons-nous commise jusqu’à présent en mettant le signe plus devant le bonheur. C’est le signe moins qu’il faut placer devant le bonheur absolu, le divin signe moins.
Je me souviens avoir balbutié d’un air étonné : — Mais, I, le zéro absolu c’est – 273°1.
— Justement. C’est un peu froid, mais ceci ne montre-t-il pas que nous sommes au sommet ? définitivement enchaînés au Zénith ?
Comme autrefois, elle parlait à ma place, développait mes idées. Cela me parut tellement étrange que je ne pus le supporter, je dis « non » avec effort.
— Mais I, tu… tu plaisantes, n’est-ce pas ?…
Elle rit très fort, trop fort, arriva en une seconde au paroxysme du rire, puis cessa et un silence se fit.
Elle se leva, posa les mains sur mes épaules et me regarda longuement, puis m’attira à elle ; une seconde, elle m’étreignit encore une fois de tout son corps, et je ne sentis plus rien que ses lèvres tranchantes et brûlantes.
— Adieu !
Ce mot me parvint lentement, au bout d’une minute, peut-être deux.
— Comment : « Adieu » !
— Tu as été malade, à cause de moi tu as commis des crimes. N’en as-tu pas souffert ? L’Opération va te guérir de moi. Adieu !
— Non, criai-je, je ne veux pas !
Sur sa peau blanche, le triangle noir se fit impitoyable : — Comment, tu refuses le bonheur ?
Ma tête explosa, deux trains de logique venaient de s’y percuter, ils étaient montés l’un sur l’autre, comme déchiquetés ; tout tournoyait et craquait.
— Alors, choisis, dit-elle : l’Opération et cent pour cent de bonheur, ou…
— Je ne puis me passer de toi, je ne suis rien sans toi, lui dis-je, ou plutôt pensai-je, je ne sais plus, mais I me comprit.
— Oui, je sais...
Puis, me relevant par les épaules et fixant ses yeux dans les miens : — Alors, à demain. Demain à midi, tu t’en souviendras ?
— Non le vol a été remis à après-demain…
- Eh bien… c’est très bien. Eh bien, sans faute, après-demain, à midi...
…J’allais seul, par la rue obscure. Le vent tourbillonnait autour de moi, me poussait comme un bout de papier. Les débris du ciel de fonte volaient, couraient, ils avaient encore un jour à traverser l’infini, peut-être deux… Des unifs me frôlaient, mais je marchais seul. C’était clair : tout le monde était sauvé, mais il n’y avait aucun salut pour moi, car je n’en voulais pas.
Parce que n’ai pas envie de guérir, voilà tout…
