Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 35b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 35-я - Note 35
β
И на секунду, несясь стремглав, застыло: вон, во втором этаже, в стеклянной, повисшей на воздухе клетке – мужчина и женщина – в поцелуе, стоя – она всем телом сломанно отогнулась назад. Это навеки, последний раз…
На каком-то углу – шевелящийся колючий куст голов. Над головами – отдельно, в воздухе – знамя, слова: «Долой Машины! Долой Операцию!» И отдельно (от меня) – я, думающий секундно: «Неужели у каждого такая боль, какую можно исторгнуть изнутри – только вместе с сердцем, и каждому нужно что-то сделать, прежде чем —» И на секунду ничего во всём мире, кроме (моей) звериной руки с чугунно-тяжёлым свёртком…
Теперь – мальчишка: весь – вперёд, под нижней губой – тень. Нижняя губа – вывернута, как обшлаг засученного рукава – вывернуто всё лицо – он ревёт – и от кого-то со всех ног – за ним топот…
От мальчишки: «Да, Ю – должна быть теперь в школе, нужно скорей». Я побежал к ближайшему спуску подземки.
В дверях кто-то бегом:
– Не идут! Поезда сегодня не идут! Там –.
Я спустился. Там был – совершенный бред. Блеск гранёных хрустальных солнц. Плотно утрамбованная головами платформа. Пустой, застывший поезд.
И в тишине – голос. Её – не видно, но я знаю, я знаю этот упругий, гибкий, как хлыст, хлещущий голос – и где-нибудь там вздёрнутый к вискам острый треугольник бровей… Я закричал:
– Пустите же! Пустите меня туда! Я должен —
Но чьи-то клещи меня – за руки, за плечи, гвоздями.
И в тишине – голос:
– … Нет: бегите наверх! Там вас – вылечат, там вас до отвалу накормят сдобным счастьем, и вы, сытые, будете мирно дремать, организованно, в такт, похрапывая, – разве вы не слышите этой великой симфонии храпа? Смешные: вас хотят освободить от извивающихся, как черви, мучительно грызущих, как черви, вопросительных знаков. А вы здесь стоите и слушаете меня. Скорее – наверх – к Великой Операции! Что вам за дело, что я останусь здесь одна? Что вам за дело – если я не хочу, чтобы за меня хотели другие, я хочу хотеть сама, – если я хочу невозможного…
Другой голос – медленный, тяжёлый:
– Ага! Невозможного? Это значит – гонись за твоими дурацкими фантазиями, а они чтоб перед носом у тебя вертели хвостом? Нет: мы – за хвост да под себя, а потом…
– А потом – слопаете, захрапите – и нужен перед носом новый хвост. Говорят, у древних было такое животное: осёл. Чтобы заставить его идти всё вперёд, всё вперёд – перед мордой, к оглобле, привязывали морковь так, чтоб он не мог ухватить. И если ухватил, слопал…
Вдруг клещи меня отпустили, я кинулся в середину, где говорила она, – и в тот же момент всё посыпалось, стиснулось – сзади крик: «Сюда, сюда идут!» Свет подпрыгнул, погас – кто-то перерезал провод – и лавина, крики, хрип, головы, пальцы…
Я не знаю, сколько времени мы катились так в подземной трубе. Наконец: ступеньки – сумерки – всё светлее – и мы снова на улице веером, в разные стороны…
И вот – один. Ветер, серые, низкие – совсем над головой – сумерки. На мокром стекле тротуара – очень глубоко – опрокинуты огни, стены, движущиеся вверх ногами фигуры. И невероятно тяжёлый свёрток в руке – тянет меня вглубь, ко дну.
Je m’arrêtai une seconde : à un second étage, dans leur cellule de verre, un homme et une femme se tenaient étroitement enlacés, puis, brisés, ils se séparèrent. C’était leur dernier baiser…
A un coin de rue je croisai un buisson épineux de têtes au-dessus desquelles flottait une bannière portant ces mots : « A bas la Machine ! A bas l’Opération ! »
Pendant une seconde, rien n’exista plus pour moi que mes mains de bête portant mon morceau de piston. Je pensai involontairement : « Est-il possible que chacun de nous porte en lui une peine qu’on ne peut lui enlever qu’en lui arrachant le cœur ? — Faut-il donc leur faire subir à tous cette chose pour que… »
Je croisai ensuite un petit garçon qui avait une marque sombre sous la lèvre inférieure. Celle-ci semblait relevée comme une manche retroussée. Tout son visage avait l’air retroussé. Il hurlait et fuyait. Un bruit de pas le suivait…
Ce gamin me fit penser que U devait être à l’école.
Je descendis à la première station de chemin de fer souterrain et assistai à un délire général.
Aux portes, quelqu’un me cria en courant : — Il n’y a pas de trains aujourd’hui !
Des soleils de cristal taillé éclairaient un quai bourré de têtes attendant désespérément devant un train vide et engourdi.
Dans le silence, j’entendis sa voix. Je ne la voyais pas, mais je la reconnus tout de suite : une voix perçante, cinglante, souple et flexible comme une cravache. Ses sourcils relevés vers les tempes devaient être quelque part…
— Laissez-moi passer, hurlai-je.
Brusquement, je fus immobilisé. Des pinces me saisirent aux bras et aux épaules.
— Non, remontez, criait-elle. On vous guérira, on vous remplira de bonheur, à ras bord. Quand vous serez rassasiés vous rêvasserez tranquillement, en mesure, et vous ronflerez. Vous n’entendez pas ce grand ronflement symphonique ? Vous êtes difficiles, continua-t-elle : on veut vous débarrasser des points d’interrogation qui se tordent en vous comme des vers et vous torturent et vous hésitez ! Courez subir la Grande Opération !
J’écoutais en silence et sentais les pinces de fer qui me tenaient toujours. J’étouffais…
Elle reprit : - Qu’est-ce que cela peut vous faire si je ne consens pas à ce que d’autres veulent à ma place, si je veux vouloir penser par moi-même, si je veux l’impossible…
Une voix lourde et lente lui répondit : — Ah, ah ! L’impossible ! C’est-à-dire rêver à des chimères idiotes pour qu’elles s’agitent devant votre nez comme un appât. Non, nous coupons cet appât et…
— Et vous le mangez, répondit-elle, et vous ronflerez, et puis vous en aurez besoin d’un autre. Il paraît que les anciens avaient un animal appelé « âne ». Pour le faire avancer, on lui attachait une carotte devant le nez de façon qu’il ne pût pas l’attraper. S’il l’attrapait, il la mangeait.
A cet instant, tout autour le désordre augmenta encore. Les pinces qui me tenaient se relâchèrent et je me précipitai vers l’endroit où elle se trouvait. On entendit des cris : « Les voilà, ils viennent ! » Mais soudain la lumière explosa et s’éteignit, quelqu’un avait coupé les câbles. Ce fut un mélange indescriptible de cris, de gémissements, de têtes, de doigts…
Je ne sais combien de temps nous fûmes bousculés dans le souterrain. Nous parvînmes enfin à des marches, les ténèbres se dissipèrent et nous nous retrouvâmes dans la rue, où nous nous dispersâmes en éventail, chacun se sauvant de son côté.
Je restai seul, dans le vent et le crépuscule gris qui pendait au-dessus de ma tête. Les murs et les hommes se réfléchissaient, renversés, profondément loin dans le verre épais de la chaussée. Mon lourd fardeau que je tenais fermement dans la main m’entraînait vers le fond de cet abîme.
