Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 36b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 36-я - Note 36
β
...И тотчас же: разъярённое, со вздрагивающими кирпично-красными жабрами лицо Ю – в то утро, когда они обе вместе у меня в комнате…
Помню очень ясно: я засмеялся – поднял глаза. Передо мной сидел лысый, сократовски лысый человек, и на лысине – мелкие капельки пота.
Как всё просто. Как всё величественно-банально и до смешного просто.
Смех душил меня, вырывался клубами. Я заткнул рот ладонью и опрометью кинулся вон.
Ступени, ветер, мокрые, прыгающие осколки огней, лиц, и на бегу: «Нет! Увидеть её ! Только ещё раз увидеть её !»
Тут – снова пустая, белая страница. Помню только: ноги. Не люди, а именно – ноги: нестройно топающие, откуда-то сверху падающие на мостовую сотни ног, тяжёлый дождь ног. И какая-то весёлая, озорная песня, и крик – должно быть, мне: «Эй, Эй! Сюда, к нам!»
Потом – пустынная площадь, доверху набитая тугим ветром. Посредине – тусклая, грузная, грозная громада: Машина Благодетеля. И от неё – во мне такое, как будто неожиданное, эхо: ярко-белая подушка; на подушке закинутая назад с полузакрытыми глазами голова; острая, сладкая полоска зубов… И всё это как-то нелепо, ужасно связано с Машиной – я знаю как, но я ещё не хочу увидеть, назвать вслух – не хочу, не надо.
Я закрыл глаза, сел на ступенях, идущих наверх, к Машине. Должно быть, шёл дождь: лицо у меня мокрое. Где-то далеко, глухо – крики. Но никто не слышит, никто не слышит, как я кричу: спасите же меня от этого – спасите!
Если бы у меня была мать – как у древних: моя – вот именно – мать. И чтобы для неё – я не Строитель «Интеграла », и не нумер Д-503, и не молекула Единого Государства, а простой человеческий кусок – кусок её же самой – истоптанный, раздавленный, выброшенный… И пусть я прибиваю или меня прибивают – может быть, это одинаково, – чтобы она услышала то, чего никто не слышит, чтобы её старушечьи, заросшие морщинами губы -
Je fermai les yeux et n’entendais plus une parole de la voix sourde qui parlait toujours.
A ce moment, je revis le visage de U aux ouïes rouge brique et tremblantes ainsi que le sourire moqueur de I, le matin où toutes deux s’étaient affrontées…
A ce souvenir, j’éclatai de rire et levai les yeux.
Et là, juste assis devant moi, je découvris un homme chauve, un homme chauve comme Socrate, et je remarquai que, tout en me raisonnant, ses doigts tremblaient. Des gouttes de sueur perlaient sur son crâne. Chez lui, tout me parut ridiculement simple et majestueusement banal.
Cela me parut si invraisemblable, si absurde, que je pus me retenir et pouffai de rire, d’un rire étouffant, éclaboussant le ciel d’écume blanche. Je mis la main devant ma bouche et brusquement je me levai et sortis sans dire un mot.
Dehors, régnait toujours la même lumière et, à travers les sifflements du vent, j’aperçus, l’espace d’un instant, des visages gris qui couraient courbés en deux. A présent, une seule idée me hantait : la revoir, la revoir une dernière fois.
Je me souviens de pieds, non pas des gens, mais seulement de leurs pieds. Des pieds qui tombaient d’en haut sur la chaussée, se déversant en pluie de pas. J’entendis je ne sais quelle chanson joyeuse et un appel qui était sans doute pour moi : « Hé, hé, viens avec nous ! »
J’arrivai à une place déserte balayée d’un vent violent. Une masse sinistre se dressait en son milieu : la Machine du Bienfaiteur. Elle me fit penser à un oreiller blanc sur lequel était renversée une tête aux yeux à demi fermés et dont le sourire dévoilait des dents pointues… Cela me rappelait tellement son sourire mordant que je chassai ce souvenir de toutes mes forces.
Je fermai les yeux et m’assis sur les marches qui montaient vers la Machine. Il devait pleuvoir car mon visage était détrempé. Je percevais des cris quelque part dans le lointain Mais moi, personne cependant ne m’entendait crier : « Sauvez-moi ! Epargnez-moi cela ! »
Si seulement j’avais eu une mère comme les anciens, une mère à moi, pour laquelle je n’aurais été ni le Constructeur de l’Intégral, ni le numéro D-503, ni une molécule de l’État Unique mais tout simplement une partie, un fragment d’elle-même, un fils meurtri. Et si, pendant que l’on me cloue ou que je cloue les autres, car c’est la même chose, elle pouvait entendre ce que personne n’entend, et que ses lèvres toutes ridées…
Encore une page blanche et vide…
