Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 37b
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 37-я - Note 37
β
– Ага-а, – торжествующий затылок повернулся – я увидел того, исподлобного. Но в нём теперь осталось от прежнего только одно какое-то заглавие, он как-то весь вылез из этого вечного своего подлобья, и на лице у него – около глаз, около губ – пучками волос росли лучи, он улыбался.
– Вы понимаете, – сквозь свист ветра, крыльев, карканье, – крикнул он мне. – Вы понимаете: Стену – Стену взорвали! По-ни-ма-ете?
Мимоходом, где-то на заднем плане, мелькающие фигуры – головы вытянуты – бегут скорее внутрь, в дома. Посредине мостовой – быстрая и всё-таки будто медленная (от тяжести) лавина оперированных, шагающих туда – на запад.
… Волосатые пучки лучей около губ, глаз. Я схватил его за руку:
– Слушайте: где она – где I? Там, за Стеной, – или… Мне нужно – слышите? Сейчас же, я не могу…
– Здесь! – крикнул он мне пьяно, весело – крепкие, жёлтые зубы. – Здесь она, в городе, действует. Ого – мы действуем!
Кто – мы? Кто – я?
Около него – было с полсотни таких же, как он – вылезших из своих тёмных подлобий, громких, весёлых, крепкозубых. Глотая раскрытыми ртами бурю, помахивая такими на вид смирными и нестрашными электрокуторами (где они их достали?), – они двинулись туда же, на запад, за оперированными, но в обход – параллельным, 48-м проспектом…
Я спотыкался о тугие, свитые из ветра канаты и бежал к ней. Зачем? Не знаю. Я спотыкался, пустые улицы, чужой, дикий город, неумолчный, торжествующий птичий гам, светопреставление. Сквозь стекло стен – в нескольких домах я видел (врезалось): женские и мужские нумера бесстыдно совокуплялись – даже не спустивши штор, без всяких талонов, среди бела дня…
Дом – её дом. Открытая настежь, растерянная дверь. Внизу, за контрольным столиком – пусто. Лифт застрял посередине шахты. Задыхаясь, я побежал наверх по бесконечной лестнице. Коридор. Быстро – как колёсные спицы – цифры на дверях: 320, 326, 330… I-330, да!
И сквозь стеклянную дверь: всё в комнате рассыпано, перепутано, скомкано. Впопыхах опрокинутый стул – ничком всеми четырьмя ногами вверх – как издохшая скотина. Кровать – как-то нелепо, наискось отодвинутая от стены. На полу – осыпавшиеся, затоптанные лепестки розовых талонов.
Я нагнулся, поднял один, другой, третий: на всех было Д-503 – на всех был я – капли меня, расплавленного, переплеснувшего через край. И это всё, что осталось…
Почему-то нельзя было, чтобы они так вот, на полу, и чтобы по ним ходили. Я захватил ещё горсть, положил на стол, разгладил осторожно, взглянул – и… засмеялся.
Раньше я этого не знал – теперь знаю, и вы это знаете: смех бывает разного цвета. Это – только далёкое эхо взрыва внутри вас: может быть – это праздничные, красные, синие, золотые ракеты, может быть – взлетели вверх клочья человеческого тела…
На талонах мелькнуло совершенно незнакомое мне имя. Цифр я не запомнил – только букву: Ф. Я смахнул все талоны со стола на пол, наступил на них – на себя – каблуком – вот так, так – и вышел…
Сидел в коридоре на подоконнике против двери – всё чего-то ждал, тупо, долго. Слева зашлёпали шаги. Старик: лицо – как проколотый, пустой, осевший складками пузырь – и из прокола ещё сочится что-то прозрачное, медленно стекает вниз. Медленно, смутно понял: слёзы. И только когда старик был уже далеко – я спохватился и окликнул его:
– Послушайте – послушайте, вы не знаете: нумер I-330…
Старик обернулся, отчаянно махнул рукой и заковылял дальше…
В сумерках я вернулся к себе, домой. На западе небо каждую секунду стискивалось бледно-синей судорогой – и оттуда глухой, закутанный гул. Крыши усыпаны чёрными потухшими головешками: птицы.
И лёг на кровать – и тотчас же зверем навалился, придушил меня сон…
- Ah, Ah ! - La nuque se retourna et je reconnus le type au front de travers. Emergeant de dessous ses sourcils tordus et brisés son visage était tout rayonnant.
— Vous comprenez, me cria-t-il à travers le sifflement des ailes, celui du vent et des croassements, on a fait sauter le Mur !
A l’arrière-plan, des silhouettes couraient se réfugier dans les maisons. Au milieu de la chaussée, une troupe d’opérés, de leurs pas d’automates, lents et lourds, se dirigeait vers l’ouest.
Je saisis mon interlocuteur par la main : - Où est-elle ? De l’autre côté du Mur ou bien ici ? Il me faut la voir, tout de suite…
— Elle est ici, — me cria-t-il joyeusement à travers ses fortes dents jaunes. — Elle est ici, dans la ville. Elle travaille, nous travaillons !
— Qui nous ?
Qui suis-je moi-même, « Eux » ou « Nous » ?...
Il était entouré d’une cinquantaine de gens comme lui, joyeux, bruyants et aux dents solides qui, de leurs bouches ouvertes, semblaient avaler la tempête. Ils poursuivaient la troupe des automates dans la 40e avenue, leurs électrocuteurs à la main (où se les étaient-ils procurés ?)
Le vent me faisait trébucher. Pourquoi, au fond, allais-je la voir ? Je n’en savais rien. Les rues étaient désertes, la ville semblait hostile, remplie du croassement victorieux des oiseaux. C’était le jour du Jugement Dernier. La transparence des murs me fit voir, dans quelques maisons, des numéros s’accoupler cyniquement, sans honte de rien, sans avoir baissé les rideaux, sûrement sans billets roses, en plein jour.
Je parvins devant chez elle, en bas. La porte en était grande ouverte. Il n’y avait personne au contrôle et l’ascenseur était arrêté à mi-course. Je grimpai l’escalier, interminable, et arrivai, haletant, à son corridor. Les chiffres sur les portes défilèrent devant moi comme les rayons d’une roue en marche : 320, 326, 330. I-330. C’était là.
Je vis à travers la porte de verre que tout était en désordre dans la chambre. Une chaise était renversée, les quatre pieds en l’air, comme un animal crevé. Bizarrement, le lit était de travers au milieu de la chambre et le sol jonché de billets roses comme des pétales froissés.
Je me penchai pour en ramasser quelques-uns. Ils portaient mon nom : D-503. J’étais sur chacun d’eux, c’était tout ce qui subsistait…
Ils ne pouvaient pas rester par terre, exposés à être piétinés. J’en ramassai encore une poignée que je mis sur la table et les inspectai soigneusement. Brusquement, sans savoir pourquoi, j’éclatai de rire.
Autrefois, je ne savais pas, maintenant je sais, et vous aussi sans doute, qu’il y a des rires de différentes couleurs. Ce sont les échos éloignés d’une explosion qui se produit au-dedans de nous. Ils peuvent être les fusées rouges, vertes, dorées, d’un jour de fête ou les morceaux déchiquetés d’un corps qui éclate.
Je lus un nom tout à fait inconnu sur un des billets. Je ne me souviens plus que de la lettre : F. Je jetai tous les billets par terre, les foulai de mon talon, me piétinai moi-même, à grands coups, et sortis.
Je m’assis dans le couloir, devant la porte et attendis longtemps, avec entêtement, désespérément. J’entendis des pas venir de la gauche. Un vieillard s’approcha. Sa tête semblait une outre vide et toute plissée qui dégouttait encore. Je compris obscurément qu’il pleurait. C’est seulement lorsqu’il était déjà loin que je me ressaisis et lui criai : — Dites, vous ne connaissez pas le numéro I-330 ?
Le vieillard se retourna, fit un geste désespéré de la main et s’éloigna en clopinant.
Je revins chez moi dans l’obscurité. A l’ouest, le ciel était tout tordu de crampes électriques accompagnées d’un bruit sourd. Les toits étaient couverts d’oiseaux aux têtes noires et endormies.
Je m’allongeai sur le lit et le sommeil vint m’étouffer, pareil à une bête sauvage…
