Evguéni Zamiatine – Nous autres – note 40
Eugène Zamiatine - Евгений Замятин
Nous autres - Мы
Запись 40-я - Note 40
Конспект: ФАКТЫ. КОЛОКОЛ. Я УВЕРЕН
День. Ясно. Барометр 760.
Неужели я, Д-503, написал эти двести двадцать страниц? Неужели я когда-нибудь чувствовал – или воображал, что чувствую это?
Почерк – мой. И дальше – тот же самый почерк, но – к счастью, только почерк. Никакого бреда, никаких нелепых метафор, никаких чувств: только факты. Потому что я здоров, я совершенно, абсолютно здоров. Я улыбаюсь – я не могу не улыбаться: из головы вытащили какую-то занозу, в голове легко, пусто. Точнее: не пусто, но нет ничего постороннего, мешающего улыбаться (улыбка – есть нормальное состояние нормального человека).
Факты – таковы. В тот вечер моего соседа, открывшего конечность Вселенной, и меня, и всех, кто был с нами, – взяли как не имеющих удостоверения об Операции – и отвезли в ближайший аудиториум (нумер аудиториума – почему-то знакомый: 112). Здесь мы были привязаны к столам и подвергнуты Великой Операции.
На другой день я, Д-503, явился к Благодетелю и рассказал ему всё, что мне было известно о врагах счастья. Почему раньше это могло мне казаться трудным? Непонятно. Единственное объяснение: прежняя моя болезнь (душа).
Вечером в тот же день – за одним столом с Ним, с Благодетелем, – я сидел (впервые) в знаменитой Газовой комнате. Привели ту женщину. В моем присутствии она должна была дать свои показания. Эта женщина упорно молчала и улыбалась. Я заметил, что у ней острые и очень белые зубы и что это красиво.
Затем её ввели под Колокол. У неё стало очень белое лицо, а так как глаза у неё тёмные и большие – то это было очень красиво. Когда из-под Колокола стали выкачивать воздух – она откинула голову, полузакрыла глаза, губы стиснуты – это напомнило мне что-то. Она смотрела на меня, крепко вцепившись в ручки кресла, – смотрела, пока глаза совсем не закрылись. Тогда её вытащили, с помощью электродов быстро привели в себя и снова посадили под Колокол. Так повторялось три раза – и она всё-таки не сказала ни слова. Другие, приведённые вместе с этой женщиной, оказались честнее: многие из них стали говорить с первого же раза. Завтра они все взойдут по ступеням Машины Благодетеля.
Откладывать нельзя – потому что в западных кварталах – всё ещё хаос, рёв, трупы, звери и – к сожалению – значительное количество нумеров, изменивших разуму.
Но на поперечном, 40-м проспекте, удалось сконструировать временную стену из высоковольтных волн. И я надеюсь – мы победим. Больше: я уверен – мы победим. Потому что разум должен победить.
‹1921›
Des faits. La cloche. J’ai confiance.
Il fait grand jour. Le baromètre marque 760. Le ciel est bleu, parfaitement clair.
Est-ce moi, D-503, qui ai écrit ces quelque deux cents pages ? Ai-je jamais éprouvé tout cela, ou cru que je l’éprouvais ?
Certes, l’écriture est de moi, mais, heureusement, il n’y a que l’écriture.
Je n’ai plus de délire, je ne parle plus en métaphores absurdes, je n’ai plus de sentiments. J’exposerai seulement des faits. Je suis en parfaite santé. Je souris et ne puis m’en empêcher, car on m’a retiré une esquille de mon cerveau : ma tête est légère et vide. Ou plus exactement, elle n’est pas vide mais plus rien d’étranger ne m’empêche de sourire. (Le sourire est l’état normal d’un être normal.)
Voici les faits. Le même soir, on nous emmena vers le plus proche auditorium (c’était l’auditorium 112, qui pour une raison inconnue me semblait familier). Il y avait mon voisin qui avait trouvé la limite de l’univers, moi, et tous ceux qui n’avaient pas de certificat d’Opération. On nous attacha sur des tables pour nous faire subir la Grande Opération.
Le lendemain, je me rendis chez le Bienfaiteur et lui racontai tout ce que je savais sur les ennemis du bonheur. Je ne comprends pas pourquoi cela m’avait paru si difficile auparavant. Ce ne pouvait être qu’à cause de ma maladie, à cause de mon âme. Mais aujourd’hui je suis indubitablement guéri.
Le soir, je me trouvai avec le Bienfaiteur devant la fameuse Cloche Pneumatique — je la voyais pour la première fois. On amena cette femme dont j’ai oublié le numéro, pour qu’elle témoignât en ma présence. Elle se tut obstinément, le sourire aux lèvres. Je remarquai que ses dents étaient très pointues, très blanches, et je les trouvai jolies.
On la mit ensuite sous la Cloche. Son visage devint très pâle et, comme ses yeux étaient grands et noirs, cela la rendit plus belle encore. Quand on commença à aspirer l’air, elle renversa la tête et serra les dents en fermant à demi les yeux. Cela me rappela quelque chose. Puis elle me regarda longuement, les mains serrées aux bras du fauteuil, jusqu’à ce que ses paupières se fussent complètement fermées. On la sortit, pour la faire revenir à elle au moyen d’électrodes, puis encore on la remit sous la cloche. Cette opération fut répétée trois fois et jamais un mot ne sortit de ses lèvres.
Ceux que l’on avait amenés en même temps qu’elle se montrèrent plus honnêtes. Beaucoup parlèrent dès le premier essai. Mais ils seront tous demain conduits à la Machine du Bienfaiteur. On ne peut différer les exécutions car il y a encore, à l’ouest, des régions où règnent le chaos et les bêtes sauvages et qui, malheureusement, renferment une grande quantité de numéros ayant trahi la raison mathématiquement parfaite de l’État Unique.
Nous avons cependant réussi à établir, dans la 40e avenue, un mur provisoire d’ondes à haute tension. J’espère que nous vaincrons ; bien plus, je suis sûr que nous vaincrons, car la raison doit triompher.
Vive l’État Unique. Vivent les numéros. Vive le Bienfaiteur !
FIN
