-
M. Zochtchenko – Une langue de singe
Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
Une langue de singe - Обезья́ний язы́к
(1925)Voici une dernière nouvelle, bien difficile à traduire, utilisant un « jargon » (en russe 'jargon' – жаргон) volontairement abscons et amphigourique qui use et abuse de termes étrangers à la langue russe…
Тру́дный э́то ру́сский язы́к, дороги́е гра́ждане! Беда́ како́й тру́дный!
Гла́вная причи́на в том, что иностра́нных слов в нём до чёрта. Ну, взять францу́зскую речь. Всё хорошо́ и поня́тно. Кескесе́, мерси́, комси́ – всё, обрати́те ва́ше внима́ние, чи́сто францу́зские, натура́льные, поня́тные слова́.
А ну́-те-ка, су́нься тепе́рь с ру́сской фра́зой – беда́. Вся речь пересы́пана слова́ми с иностра́нным, тума́нным значе́нием.
От э́того затрудня́ется речь, наруша́ется дыха́ние и тре́плются не́рвы.
Я вот на днях слы́шал разгов́ор. На собра́нии бы́ло. Сосе́ди мои́ разговори́лись.
О́чень у́мный и интеллиге́нтный разгово́р был, но я, челове́к без вы́сшего образова́ния, понима́л и́хний разгово́р с трудо́м и хло́пал уша́ми.
Начало́сь де́ло с пустяко́в.
Мой сосе́д, не ста́рый ещё мужчи́на с бородо́й, наклони́лся к своему́ сосе́ду сле́ва и ве́жливо спроси́л:
– А что, това́рищ, э́то заседа́ние плена́рное бу́дет, а́ли как?
– Плена́рное, – небре́жно отве́тил сосе́д.
– Ишь ты, – удиви́лся пе́рвый, – то-то я и гляжу́, что тако́е? – как бу́дто оно́ и плена́рное.
– Да уж бу́дьте поко́йны, – стро́го отве́тил второ́й. – Сего́дня си́льно плена́рное, и кво́рум тако́й подобра́лся – то́лько держи́сь.
– Да ну? – спроси́л сосе́д. – Неуже́ли и кво́рум подобра́лся?
– Ей-бо́гу, – сказа́л второ́й.
– И что же он, кво́рум-то э́тот?
– Да ничего́, – отве́тил сосе́д, не́сколько растеря́вшись. – Подобра́лся и всё тут.
– Скажи́ на ми́лость, – с огорче́нием покача́л голово́й пе́рвый сосе́д. – С чего́ бы э́то он, а?
Второ́й сосе́д развёл рука́ми и стро́го посмотре́л на собесе́дника, пото́м доба́вил с мя́гкой улы́бкой:
– Вот вы, това́рищ, не́бось, не одобря́ете э́ти плена́рные заседа́ния… А мне как-то они́ бли́же. Всё как-то, зна́ете ли, выхо́дит в них минима́льно по существу́ дня… Хотя́ я, пря́мо скажу́, после́днее вре́мя отношу́сь дово́льно пермане́нтно к э́тим собра́́ниям. Так, знаете ли, индустри́я из пусто́го в поро́жнее.
– Не всегда́ э́то, – возрази́л пе́рвый. – Éсли, коне́чно, посмотре́ть с то́чки зре́ния. Вступи́ть, так сказа́ть, на то́чку зре́ния и отте́да, с то́чки зре́ния, то да – индустри́я конкре́тно.
– Конкре́тно факти́чески, – стро́го попра́вил второ́й.
– Пожа́луй, – согласи́лся собесе́дник. – Э́то я то́же допу́щаю. Конкре́тно факти́чески. Хотя́ как когда́…
– Всегда́, – ко́ротко отре́зал второ́й. – Всегда́, уважа́емый това́рищ. Осо́бенно, е́сли по́сле рече́й подсе́кция зава́рится минима́льно. Диску́ссии и кри́ку тогда́ не оберёшься.
На трибу́ну взошёл челове́к и махну́л руко́й. Всё смо́лкло. То́лько сосе́ди мои́, не́сколько разгорячённые спо́ром, не сра́зу замолча́ли. Пе́рвый со́сед ника́к не мог помири́ться с тем, что подсе́кция зава́ривается минима́льно. Ему́ каза́лось, что подсе́кция зава́ривается не́сколько ина́че.
На сосе́дей мои́х заши́кали. Сосе́ди пожа́ли плеча́ми и смо́лкли. Пото́м пе́рвый сосе́д сно́ва наклони́лся ко второ́му и ти́хо спроси́л:
– Э́то кто ж там тако́й вы́шедши.
– Э́то? Да э́то прези́диум вы́шедши. О́чень о́стрый мужчи́на. И ора́тор перве́йший. Завсегда́ о́стро говори́т по существу́ дня.
Ора́тор простёр ру́ки вперёд и на́чал речь.
И когда́ он произноси́л надме́нные слова́ с иностра́нным, тума́нным значе́нием, сосе́ди мои́ суро́во кива́ли голова́ми. Причём второ́й сосе́д стро́го погля́дывал на пе́рвого, жела́я показа́ть, что он всё же был прав в то́лько что зако́нченном спо́ре.
Тру́дно, това́рищи, говори́ть по-ру́сски!
Chers concitoyens, le russe est une langue difficile ! Oui, fichtrement difficile !
Diable, la raison principale est qu'elle regorge de mots étrangers. Prenez le français, par exemple. Tout est clair et compréhensible. « Kèskeucé », « mersi », « comsi-comsa ». Et remarquez que ce sont des mots purement français, naturels et compréhensibles.
Maintenant, essayez de vous frotter au russe — c’est la catastrophe ! La langue entière est truffée de mots nébuleux et étrangers.
Cela rend le discours difficile, perturbe la respiration et met les nerfs à bout.
J'ai surpris une conversation l'autre jour. C'était lors d'une réunion. Mes voisins se sont mis à discutailler.
C'était une conversation très intelligente et cultivée, mais moi, qui n’ai pas fait d’études supérieures, j'avais bien du mal à comprendre et mes oreilles bourdonnaient.
Tout a commencé par des broutilles.
Celui près de moi, un barbu d'âge mûr, se pencha vers son voisin de gauche et lui demanda poliment : - Dites, camarade, la séance sera-t-elle plénière¹, ou quoi ?
- Plénière, lui répondit le premier d'un ton désinvolte.
- Tiens, tiens…, s'exclama le premier, surpris. C'est ce qui me semblait : tout ça ressemble à du plénier !
- Oh oui, soyez tranquille, répondit le second voisin d'un ton sévère. Aujourd’hui, c'est carrément du plénier et le quorum est atteint. Alors accrochez-vous bien !...
- Ah bon ? demanda son interlocuteur. Le quorum est donc atteint ?
- Par Dieu oui ! s'exclama l’autre.
- Et donc, ce quorum ?
- Bah, rien..., réagit son voisin, un peu décontenancé. Il est bien atteint, voilà tout.
- Ça alors, dit le premier en secouant la tête amèrement. Et pourquoi ça ?
Le second écarta les bras et regarda son interlocuteur d'un œil sévère, puis ajouta avec un doux sourire : - Camarade, sans doute vous n'approuvez pas ces séances plénières… Mais moi, d’une certaine manière, je les préfère. Tout y prend, a minima, une tournure substantielle… Bien que ces derniers temps, pour le dire franco, je m’en coltine en permanence pas mal de ces réunions. Vous savez, cette branche industrielle est de plus en plus un puits sans fond.
- Pas toujours, objecta le premier. Si, bien sûr, on regarde ça d’un point de vue... En se calquant sur cette perspective et sous cet angle, alors oui, concrètement c'est une branche industrielle.
- Tout ce qu’il y a de concret, en effet, corrigea le second d'un ton sévère.
- Peut-être bien, concéda l'autre. Je l'admets aussi. Du concret, en effet. Enfin, ça dépend…
- Toujours, coupa sèchement le second. Toujours, mon cher camarade. Surtout si, après les discours, la sous-section mijote quelque chose a minima. Alors là, attendez-vous à de longues discussions et des cris à n’en plus finir.
Un homme monta à la tribune et leva la main. Le silence se fit. Seuls mes voisins, quelque peu échaudés par leur dispute, ne se turent pas immédiatement. Le premier ne pouvait se faire à l'idée que la sous-section puisse mijoter a minima. Il lui semblait qu’elle devait mijoter quelque peu autrement.
- Chut ! leur fit-on. Ils haussèrent les épaules et se turent. Puis le premier se pencha à nouveau vers le second et lui demanda à voix basse : - C’est qui celui qui vient de monter sur l’estrade ?
- Lui ? C'est le président du présidium. Un homme très incisif. Et un orateur hors pair. Toujours tranchant et substantiellement direct.
L'orateur étendit les bras et commença son discours.
Et tandis qu'il prononçait des paroles ampoulées au sens nébuleux et étranger, mes voisins gravement hochèrent la tête. Le second, cependant, lançait de temps en temps un regard sévère au premier, voulant montrer par là qu'il avait raison au sujet de la discussion qui les avait opposés.
C’est bien difficile, camarades, de parler russe !
1- Ici c’est le mot français (XII° pleniere – du bas latin plenarius) qui est employé et russisé en ‘plénarni’ (пленарный). Par la suite, le dialogue est truffé de mots originellement étrangers à la langue russe.
Note du traducteur : comme la plupart des langues, le russe a emprunté (et emprunte aujourd’hui encore) de nombreux mots aux langues étrangères. Par exemple, on considère généralement qu’il y a en russe entre 1 500 et 2 000 mots ou expressions empruntés au français. L’inverse est très asymétrique : le français n’ayant dans son répertoire qu’une grosse centaine de mots d’origine russe, principalement dans les domaines culinaire, politique, géographique, culturel…, pour désigner des réalités spécifiques sans équivalent direct en français.
-
M. Zochtchenko – Dernier récit
"Que ce feu éclaire toute la Russie' Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
Dernier récit - После́дний расска́з
Extrait du Livre bleu ciel (Голуба́я кни́га)
(1935)Voici la dernière nouvelle du ‘Livre bleu’ qui reprend, et remanie, celle publiée en 1924/1925 sous le titre ‘La Pauvreté’ (Бедность) - lire. Une dizaine d’années sépare l’écriture de ces deux versions. Entre temps, de l’eau (et pas seulement) avait coulé sous les ponts soviétiques...
Ещё в пе́рвые го́ды револю́ции произошёл у нас в до́ме тако́й необыкнове́нный слу́чай.
Дом грома́дный. Пять этаже́й. Но, несмотря́ на э́то, он весь шёл на кероси́новом освеще́нии. Тако́й, мо́жно сказа́ть, пода́рок от ца́рского режи́ма оста́лся револю́ции.
Други́е ря́дом дома́ шли на по́лной электри́ческой нагру́зке, а наш был вот како́й. И эт́о всех раздража́ло.
И вот тогда́ жи́льцы на́чали хлопота́ть, чтоб им что́-нибудь бы́ло по ча́сти све́́та. Чтоб наконе́ц у них ко́нчилось э́то неуда́чное житьё в по́лном мра́ке и темноте́.
И им сказа́ли - э́то мо́жно.
И при э́том наибо́льше всех хлопота́ла на́ша кварти́рная хозя́йка, и́ли, как тепе́рь говоря́т, отве́тственная съёмщица, Елисаве́та Игна́тьевна Хлопу́шкина. И да́ром что э́та да́ма то́лько что соскочи́ла со ста́рого режи́ма и была́ в своё вре́мя за́мужем за одни́м уби́тым штабс-капита́ном, тем не ме́нее она́ прояви́ла себя́ как обще́ственница и люби́тельница электри́ческого освеще́ния, предпочи́тая на нём греть во́ду, чем на при́мусе.
В о́бщем, она́ зарекомендова́ла себя́ с лу́чшей стороны́, и за э́то ей честь и хвала́.
И вот, ста́ло быть, благодаря́ её хло́потам вско́ре в до́ме вспыхну́л свет, и все воспря́нули ду́хом.
Но вско́ре на́ша хозя́йка Хлопу́шкина, пожи́в дня три со све́том, стано́вится неесте́ственно мра́чной и не́разгово́рчивой.
Мы её спра́шиваем, что тако́е.
Она́ говори́т:
- Ви́дите, я недово́льна освеще́нием. Свет глаза́ ре́жет и вызыва́ет слепоту́. А гла́вное, говори́т, он у меня́ в ко́мнате освети́л тако́е барахло́, что я пря́мо смуща́юсь к себе́ заходи́ть. Муж мой, бы́вший штабс-капита́н, сконча́лся на войне́ де́сять лет наза́д, да ещё до э́того фа́кта лет пятна́дцать - два́дцать я ремо́́нта у себя́ не де́лала.
И мне э́того бы́ло не ну́жно, поско́льку ко́мнатка у меня́ полутёмная и ничего́ тако́го не вида́ть. А тепе́рь взгляни́те, что там есть при по́лном све́те.
Но мы туда́ не ста́ли заходи́ть, поско́льку приблизи́тельно нарисова́ли себе́ карти́ну, что там могло́ быть.
Тем бо́лее оди́н из нас меланхоли́чно говори́т:
- Бы́вало, действи́тельно, вы́йдешь у́тром на рабо́ту, ве́чером я́вишься, чай попьёшь - и спать. И ничего́ тако́го ли́шнего при кероси́не у себя́ не вида́л. А тепе́рича я зайду́ к себе́, освещу́, и мне то́же, как ей, неинтере́сно стано́вится.
Вот мы и зашли́ к нему́. Зажгли́ свет. Ви́дим, действи́тельно, не́что невероя́тное. Тут ту́фля, тут штаны́ рва́ные валя́ются. Тут обо́йки ото́рваны и клочко́м торча́т. Ви́дим - клоп ры́сью бежи́т, от све́та спаса́ется. На столе́ лежи́т тря́пка, неизве́стно кака́я. Пол жу́ткий. Тут плево́к, тут оку́рок, тут блоха́ резви́тся.
Стои́т канапе́. И мы ско́лько раз на э́том его́ канапе́ сиде́ли, ду́мали - ничего́. А тепе́рь ви́дим - э́то соверше́нно стра́шное канапе́. Всё торчи́т, всё виси́т, всё изнутри́ ле́зет.
Тогда́ мы, все жильцы́, собрали́сь в коридо́ре и сказа́ли: "Ка́жется, пришло́ вре́мя ремо́нт производи́ть". И по́сле жа́рких спо́ров и диску́ссий мы собра́ли де́ньги и реши́ли подчи́ститься, чтоб у нас не́ было расхожде́ния со све́том.
И вот вско́ре мы произвели́ ремо́нт. Подчи́стили. Подпра́вили. И тогда́ кварти́рка стала́ пря́мо ничего́ себе́.
Чи́стенько, краси́во, ве́село, и клопо́в уж о́чень ма́ло. Они́ то́лько у двои́х жильцо́в и оста́лись. А что каса́ется блох, то на них почему́-то электри́чество не де́йствует и они́ продолжа́ют свою́ кипу́чую де́ятельность.
А что каса́ется о́бщего настрое́ния, то все как перероди́лись. По́сле рабо́ты прихо́дят, мо́ются, убира́ют ко́мнаты, чи́стятся и так да́лее. И да́же бо́льше - мно́гие ста́ли бо́лее ве́жливо себя́ держа́ть. А оди́н да́же на́чал учи́ться францу́зскому языку́. И, наве́рно, у него́ что́-нибудь полу́чится. А не́которые, поско́льку ста́ло светло́, пристрасти́лись к чте́нию и к игре́ в ша́шки. И вообще́ при све́те начала́сь друга́я жизнь, по́лная интере́сов и внима́ния друг к дру́гу. Вот что произошло́ по́сле включе́ния в о́бщую сеть.
И да́же отве́тственная съёмщица, Елисаве́та Игна́тьевна Хлопу́шкина, неожи́данно, предста́вьте себе́, вы́шла за́муж за те́хника Анато́лия Скоробога́това, кото́рый в неё влюби́лся. И она́ его́ безу́мно полюби́ла. И мно́гие приписа́ли э́тот рома́н де́йствию электри́ческого све́та, поско́льку при све́те Хлопу́шкина оказа́лась ещё ничего́ себе́, несмотря́ на её пятьдеся́т два го́да.
А други́е приписа́ли э́то тому́, что свет оконча́тельно вы́яснил разме́ры её ко́мнаты, благодаря́ чему́ Скоробога́тов рискну́л же́ниться в ожида́нии чего́-нибудь лу́чшего. И тем са́мым он возмо́жно, что прояви́л со свое́й стороны́ возмути́тельное кова́рство.
Но, так и́ли ина́че, она́ сейча́с за́мужем и о́́чень сча́стлива. И проси́ла всем кла́няться и благодари́ть за изобрете́ние электри́чества и вообще́ за электрифика́цию.
В о́бщем, все грома́дные переме́ны в кварти́ре и да́же, пожа́луй, отча́сти э́тот брак бы́ли удиви́тельными собы́тиями, кото́рые мы и запи́сываем золоты́ми черни́лами, то́лько они́ немно́го расплыва́ются, поско́льку бума́га не так ещё хороша́. Но, как говори́тся, терпе́ние и труд всё перетру́т.
И на э́том расска́зе мы зака́нчиваем на́ши развлека́тельные нове́ллы. И вме́сте с э́тим зака́нчиваем на́́ше приложе́ние к пя́тому отде́лу.
Dans les premières années de la Révolution, un incident inhabituel s'est produit dans notre immeuble.
Un immeuble immense, de cinq étages. Et malgré cela, on s’y éclairait toujours au kérosène. C'était, pourrait-on dire, un cadeau légué par le régime tsariste à la Révolution.
Les autres immeubles voisins fonctionnaient déjà plein pot à l’électricité, mais le nôtre était resté comme ça. Et cela irritait tout le monde.
Les locataires ont alors commencé à rouspéter pour avoir droit eux aussi à de la lumière, et qu’enfin cesse leur lamentable existence dans les ténèbres et l’obscurité.
On leur a dit que c'était possible.
Et celle qui se démena le plus fut notre logeuse, ou, comme on dit à présent, notre locataire responsable, Elisabeta Ignatievna Klopouchkina. Bien que cette dame vînt tout juste de rompre avec l'Ancien Régime et qu’à l’époque elle eût été mariée à un capitaine d'état-major mort à la guerre, elle se révéla néanmoins une militante engagée, adepte farouche de l'éclairage électrique, préférant chauffer son eau à l’électricité plutôt que sur un réchaud à pétrole.
Bref, c’était là quelqu’un de bien, et pour cela mérite-t-elle hommages et félicitations.
Et ainsi, grâce à toutes ses démarches, enfin, dans notre immeuble, la lumière fut et tous nous reprîmes courage.
Mais bientôt, après trois jours la lampe électrique allumée, Elisabeta Ignatievna est devenue étrangement sombre et mutique.
Alors nous lui demandons ce qui ne va pas.
Elle répond : - Voyez-vous, je suis mécontente de l’éclairage. La lumière fait mal aux yeux et rend aveugle. Et surtout, dit-elle, elle éclaire tellement de bric-à-brac dans ma chambrette que j’ai carrément honte d’y pénétrer. Mon mari, un ancien capitaine d’état-major, est mort à la guerre il y a dix ans, et même auparavant, pendant quinze ou vingt ans, je n’avais jamais envisagé d’y faire une quelconque réparation. Je n’en sentais pas l’utilité, car elle était si faiblement éclairée qu’on n’y voyait pas grand chose. Mais maintenant, allez voir tout ce fatras, projeté en pleine lumière...
Nous n’avons pas tenté d'y aller, car nous devinions à peu près ce qu’on pouvait y trouver.
D’autant plus que l'un d’entre nous confia avec mélancolie : - Avant, c’est vrai : tu partais travailler le matin, tu rentrais le soir, tu buvais ton thé et hop ! au dodo. Eclairés au kérosène, on ne remarquait rien d’anormal. Mais maintenant, quand j’entre dans la mienne et que j'allume la lumière, moi aussi, comme Elisabeta Ignatievna, je préfère carrément tourner les talons.
Nous sommes donc passés voir sa chambre. Et en allumant, nous avons eu droit à un impressionnant spectacle. Là, une savate, ici, un pantalon déchiré qui traînait ; le papier peint à demi arraché pendant en lambeaux ; plus loin, une punaise de lit au galop qui cherchait à se cacher de la lumière ; sur la table un vieux chiffon, et on ne sait quoi encore. Le parterre était tout aussi crasseux : ici, un crachat, là, un mégot, dans un coin, une puce qui folâtrait.
Il y avait là son canapé, sur lequel si souvent on s’asseyait, pensant qu’il était comme il faut. Mais à présent, en pleine lumière, on se rend bien compte combien il est moche. De ses entrailles étripées tout dépasse, tout pendouille...
Alors, nous qui vivons ici nous sommes réunis dans le couloir nous disant qu'il était grand temps de rénover tout ça. Et après quelques houleuses discussions, nous avons fait pot commun et décidé de tout retaper pour que ça fasse moins triste figure sous l’éclairage.
Et donc, peu après, les rénovations ont commencé. On a tout nettoyé, tout arrangé. Et l'appartement est devenu vraiment comme il faut.
A présent, il est propre, beau, gai, et il n'y a plus guère de punaises de lit. Seuls deux locataires en ont. Quant aux puces, pour une raison inconnue, l'électricité ne les dérange pas, et elles continuent leur activité frénétique.
Et quant à l'ambiance générale, tout le monde semble avoir changé du tout au tout. Après le travail, on rentre chez soi, on fait sa toilette, on range sa chambre, on brosse ses vêtements, etc. Et plus encore : beaucoup se comportent bien plus poliment. L’un d’eux a même commencé à apprendre le français. Et il y parviendra probablement. Et certains, depuis qu’on y voit plus clair, se sont pris de passion pour la lecture et le jeu de dames. En fait, sous cette lumière, pour chacun une vie nouvelle a commencé, pleine d’intérêt et d’attention les uns pour les autres. Voilà les bienfaits du raccordement au réseau électrique.
Et même Elisabeta Ignatievna Klopouchkina, imaginez ! contre toute attente a convolé en juste noce avec le technicien Anatoli Skorobogatov, qui était tombé amoureux d’elle. Elle aussi s’étant follement entichée de lui. Et beaucoup ont attribué leur union à l’éclairage électrique, car Elisabeta, malgré ses cinquante-deux ans, en pleine lumière paraissait toujours suffisamment séduisante. D'autres considérèrent plutôt que comme l’éclairage électrique avait finalement permis de déterminer précisément les dimensions de sa chambre, cela avait poussé Skorobogatov à risquer le mariage en attendant de trouver mieux – le bonhomme ayant fait là, peut-être, preuve d'une fourberie proprement scandaleuse.
Bon, mais d’une façon ou d’une autre, Elisabeta Ignatievna est maintenant mariée et très heureuse. Elle nous a priés de tous nous féliciter et d’être reconnaissants de l'invention de l'électricité et de l'électrification du pays.
En somme, voilà tous les changements considérables et extraordinaires survenus dans notre immeuble. Peut-être même, en partie, est-ce le cas de ce beau mariage que nous relatons ici à l'encre dorée, bien que celle-ci bave un peu, car le papier n'est pas encore de première qualité. Mais, comme on dit, patience et labeur viennent à bout de tous les malheurs.
Et c’est avec cette histoire que nous concluons nos nouvelles divertissantes annexées à notre cinquième et dernier chapitre.
-
M. Zochtchenko – Un incident sur l’Olympe (02)
'Voilà où réside le problème de notre littérature, à la traîne par rapport à d’autres grandes littératures...' Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
Un incident sur l'Olympe
Происше́ствие на Оли́мпеSecond épisode - Второ́й эпизод
Реда́ктор потёр свою́ перено́сицу и, обрати́вшись к сотру́днице консульта́ции, сказа́л ей:
Как ты ду́маешь, Ка́тя, е́сли он ка́тер себе́ возьмёт?
Пожа́в плеча́ми, Ка́тя сказа́ла:
Нет, ка́тер не сле́дует брать. Ка́тер обы́чно люде́й спаса́ет, и ги́бель ка́тера мо́жет вы́звать плоху́ю реа́кцию у чита́теля… Пусть он ло́дку себе́ возьмёт.
А в са́мом де́ле, сказа́л реда́ктор, возьми́те себе́ обыкнове́нную ло́дку и ду́йте на ней.
Слегка́ побледне́в от оби́ды, писа́тель сказа́л:
На что же мне обыкнове́нная ло́дка? У меня́ же наро́ду мно́го. О́коло тридцати́ челове́к. Как я их всех повезу́?..
Не гля́дя на писа́теля, Ка́тя сказа́ла:
То есть пря́мо беда́ с э́тими начина́ющими писа́телями. Они́ не сообража́ют, что коли́чество люде́й зависи́т от них.
Реда́ктор сказа́л:
А ве́рно. Вы же худо́жник и, так сказа́ть, творе́ц. Вы же э́тим распоряжа́етесь. Возьми́те себе́ поме́ньше наро́ду. Сто́лько, что́бы им в ло́дку сесть.
Ну хорошо́, допу́стим, я возьму́ ме́ньше наро́ду, неуве́ренно сказа́л писа́тель, а как же я иму́щество повезу́?
Ведь они́ же у меня́ весь инвента́рь с собо́й везу́т… Одни́х столо́в у них штук два́дцать.
Да столо́в-то вам за каки́м чёртом сто́лько! раздража́ясь, сказа́л реда́ктор.
Так ведь они́ же у меня́ всё обору́дование везу́т, чуть не пла́ча, пробормота́л писа́тель. Ведь е́сли взять не всё, то не бу́дет тако́й о́строй пробле́мы. Бу́дет са́мый обыкнове́нный расска́з.
Ка́тя сказа́ла:
Да вы возьми́те себе́ большу́ю рыба́цкую ло́дку. И ка́к-нибудь там сложи́те всё ва́ше иму́щество.
Реда́ктор сказа́л:
Коне́чно. Вы же худо́жник. И, зна́чит, ка́к-нибудь там и уло́житесь.
А столы́?
Что столы́?.. Ах да… Столы́ ещё у вас… сказа́л реда́ктор. Ну а столы́… столы́ пуска́й… по воде́ плыву́т…
В кра́йнем слу́чае, сказа́ла Ка́тя, вы свяжи́те их верёвкой, и пусть они́ ря́дом с ло́дкой плыву́т. Пусть кто́-нибудь на корме́ сиди́т и держи́т э́ту верёвку.
Конеч́но, сказа́л реда́ктор. Пусть они́, так сказа́ть, ря́дом с ло́дкой… Ведь, наде́юсь, у вас деревя́нные столы́… Не ка́менные, чёрт бы их драл…
Ну деревя́нные, сказа́л писа́тель с дро́жью в го́лосе. А роя́ль куда́ же я де́ну… Ведь они́ же ещё у меня́ роя́ль везу́т…
А роя́ль-то за каки́м чёртом вы с собо́й берёте! воскликну́л реда́ктор, потеря́в наконе́ц терпе́ние.
Сно́ва побледне́в от оби́ды, писа́тель сказа́л:
Роя́ль у меня́ са́мое уда́рное ме́сто, пойми́те… Ведь ра́ди него́ я и за расска́з взя́лся…
Ка́тя не без е́дкости сказа́ла, обраща́ясь в простра́нство:
Да пусть он поступа́ет, как хо́чет. На́ше де́ло подтолкну́ть е́го тво́рческую мысль… Пусть он хоть на роя́ле верхо́м плывёт. Всё равно ему́ до Чехо́ва далеко́.
Реда́ктор встал и, зака́нчивая аудие́нцию, сказа́л:
В о́бщем, попра́вьте расска́з так, как мы вам посове́товали. И зайди́те чере́з неде́льку. Посмо́трим, что у вас получи́лось.
Чере́з неде́лю начина́ющий писа́тель М. принёс свой испра́вленный расска́з. Реда́ктор сказа́л:
Получи́лось пло́хо. Нехудо́жественно. И гла́вное, не правди́во. За каки́м-то чёртом роя́ль в ло́дке везу́т…
Ка́тя сказа́ла:
Как-то не ве́ришь в ва́ши столы́ и в э́тот ваш роя́ль…
Взяв расска́з, писа́тель ухо́дит.
И вот прошло́ не́сколько ме́сяцев по́сле э́того происше́ствия.
На днях я получи́л по по́чте два вариа́нта расска́за Кача́ет и дли́нное письмо́ начина́ющего писа́теля М.
В своём письме́ М. пи́шет:
Я убеди́тельно прошу́ вас сличи́ть э́ти два вариа́нта моего́ расска́за. И вы уви́дите, как мо́жет плохо́й и нео́пытный реда́ктор испо́ртить хоро́шее произведе́ние. Вот где, по-мо́ему, беда́ на́шей литерату́ры. И вот где, быть мо́жет, причи́на отстава́ния на́шей литерату́ры от други́х высо́ких произво́дств…
Не без интере́са я стал сли́чать два вариа́нта.
Действи́тельно, второ́й вариа́нт из рук вон плох. Кака́я-то жа́лкая паро́дия, а не расска́з.
Чита́ю пе́рвый вариа́нт, не тро́нутый гру́бой руко́й реда́ктора. С удивле́нием ви́жу, что и э́тот вариа́нт никуда́ не годи́тся. Сла́бенький, убо́гий расска́зец, кото́рый на́до бы́ло то́тчас верну́ть а́втору.
Печа́льное, я бы сказа́л, происше́ствие на на́шем литерату́рном Оли́мпе.
Le rédacteur se frotta l'arête du nez et, se tournant vers sa collaboratrice, lui demanda : - Qu'en penses-tu, Katia, s'il choisit une vedette ?
Katia haussa les épaules : - Non, il ne faut pas de vedette non plus. Une vedette, ça permet généralement de sauver des vies, et son naufrage pourrait provoquer une mauvaise réaction chez les lecteurs... Qu’il choisisse plutôt une barque...
- Evidemment, dit le rédacteur, prenez donc une simple barque et... bon vent !
Se sentant légèrement offensé, l’écrivain, tout en pâlissant : - A quoi me servirait une simple barque ? C’est que j’ai beaucoup de monde à transporter. Une trentaine. Comment puis-je tous les loger à bord ?...
Katia, sans même jeter un regard sur lui : - Il y a vraiment un problème avec ces écrivains en herbe. Ils ne réalisent pas que le nombre de personnes ne dépend que d’eux.
Le rédacteur : - C'est exact. Vous êtes romancier, pour ainsi dire, un deus ex machina. C’est vous qui décidez ! Prenez-en moins. Juste ce qu’il faut pour qu’ils puissent tous y tenir !
- Bon, d'accord, admettons que j’embarque moins de monde, dit l'écrivain incertain, mais comment vais-je faire avec le matériel ? C’est qu’avec eux j’embarque tout l’inventaire... Au bas mot, une vingtaine de tables…
- Pourquoi diantre tant de tables ! s’irrite le rédacteur.
- Eh bien, c’est qu’ils doivent trimbaler tout leur attirail, marmonne l’écrivain, presque en pleurant. Après tout, si tout n’est pas transbahuté, c’est que la situation n’est pas si grave. Ce ne serait qu’une histoire très banale.
Katia : - Bon, alors prenez une grosse barcasse de pêcheurs. Et d’une manière ou d’une autre, fourrez-y tout votre fatras.
Le rédacteur : - Certainement. Vous êtes un artiste. Et cela signifie que vous y parviendrez, d’une manière ou d’une autre.
- Et les tables ?
- Et les tables ?... Oh oui... Vous avez aussi vos tables…, dit le rédacteur. Eh bien, quant aux tables... laissez les…, laissez-les aller au fil de l'eau...
- En dernier recours, précise Katia, attachez-les à une corde, elles flotteront bien à l’arrière de la barque ! et que quelqu'un s'assoit à la poupe pour empêcher qu’elles dérivent...
- Bien sûr, précise le rédacteur. Gardez-les, pour ainsi dire, à portée de main... Après tout, j'espère qu’elles sont en bois vos tables... Pas en pierre, que diable !…
- Eh bien soit, elles seront en bois, dit l'écrivain avec un tremblement dans la voix. Et où vais-je mettre le piano... Après tout, j’embarque aussi un piano à queue…
- Un piano à queue ? Pourquoi diable vous embarrassez-vous aussi d’un piano ? s'exclame le rédacteur, perdant finalement patience.
Se sentant à nouveau offensé, et tout pâle, l’écrivain lui répond : - Pour moi, le piano est la chose la plus importante... Comprenez… Après tout, c'est à cause de lui que j'écris toute cette histoire...
Katia conclut, non sans causticité, en brassant l’air : - Allons, laissons-le faire ce qu'il veut. Notre travail consiste à stimuler son esprit créatif... Qu'il embarque donc son piano et qu’il grimpe dessus. De toute façon, on est loin de Tchekhov.
Le rédacteur se lève enfin et, mettant fin à l'audience, conclut : - De manière générale, corrigez votre récit comme nous vous l’avons conseillé. Et revenez dans une petite semaine. Nous verrons ce que vous nous aurez concocté...
Une semaine plus tard, M., notre écrivain en herbe revient avec son histoire revisitée.
L'éditeur lui déclare d’emblée : - Le résultat est vraiment trop médiocre. Elle n’a rien d’artistique. Et surtout, elle ne sonne pas vrai. Pour on ne sait quelle diable de raison, ils s’embarrassent d’un piano à queue sur leur barque…
Katia ajoute : - De toute façon, votre histoire de tables et de piano est totalement invraisemblable...
Reprenant son manuscrit, l'écrivain s'en va.
***
A présent, plusieurs mois se sont écoulés depuis cet incident.
L'autre jour, j'ai reçu par courrier deux versions de «Tangage» et une longue lettre de notre aspirant écrivain.
Dans sa lettre M. m’écrivait :
« Je vous demande bien gentiment de comparer ces deux versions de mon récit. Et vous verrez comment un mauvais rédacteur, sans expérience, peut ruiner un bon travail. C’est là, à mon avis, où réside le problème de notre littérature. Et c’est peut-être la raison pour laquelle elle reste à la traîne par rapport à d’autres grandes littératures…»
Non sans intérêt, j'ai commencé à comparer les deux options.
En effet, la seconde s’avérait être très médiocre. Une sorte de parodie pathétique, sans aucun fond.
J’ai également lu la première version, qui avait échappé à la main brutale du rédacteur. Je fus bien désappointé de constater qu’elle ne valait pas grand chose non plus. Un récit débile et misérable qui aurait mérité d’être immédiatement retourné à son auteur.
Un triste incident, conclurais-je, sur les pentes abruptes de notre Olympe littéraire.
-
M. Zochtchenko – Un incident sur l’Olympe (01)
Un écrivain en herbe rédigeant son chef-d'oeuvre Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
Un incident sur l'Olympe
Происше́ствие на Оли́мпе(Ce récit, parfois inclus dans le Livre bleu, a été officiellement publié en 1946)
Premier épisode - Первый эпизод
Начина́ющий писа́тель М. написа́л расска́з под назва́нием Кача́ет.
Сюже́т расска́за не бог весть како́й. Слу́жащие столо́вой везу́т на парохо́де инвента́рь своего́ предприя́тия, кото́рое эвакуи́руется. Парохо́д подрыва́ется на ми́не и то́нет. Одна́ко удаётся спасти́ всё, вплоть до после́дней ви́лки.
Э́тот свой расска́з М. отда́л на рассмотре́ние в литерату́рную консульта́цию при Н-ской райо́нной газе́те.
Расска́з понра́вился в консульта́ции. Начина́ющего а́втора поздра́вили с успе́хом и три часа́ с ним бесе́довали, поправля́я расска́з, с тем, что́бы он дости́г, так сказа́ть, своего́ худо́жественного потолка́.
Бесе́дуя с а́втором, реда́ктор консульта́ции сказа́л ему́:
Расска́з ваш прони́кнут оптими́змом и глубо́кой ве́рой в люде́й, и поэ́тому вдвойне́ доса́дно, что парохо́д ваш то́нет. Должно́ быть, хоро́ший парохо́д, вероя́тно, не ма́ленький, а он так непрости́тельно у вас то́нет. Получа́ется как-то не любо́вно к предме́там и лю́дям.
Поту́пив о́чи, писа́тель сказа́л:
Парохо́д-то у меня́ совсе́м небольшо́й…
А хоть бы и небольшо́й, сказа́л реда́ктор, а всё-таки э́то парохо́д. На него́ и де́ньги затра́чены, и труд… Нехорошо́ получа́ется… Мо́жет, у вас, чего́ до́брого, и же́ртвы есть?
Нет, жертв у меня́ нет, сказа́л писа́тель. У меня́ все спасли́сь… Е́сли хоти́те, я могу́ да́же э́то подчеркну́ть.
Нет, подчёркивать не на́до, сказа́л реда́ктор. И́менно тогда́-то чита́тель и ска́жет: А, подчеркну́л, зна́чит, есть же́ртвы… Нет, не сле́дует, чтоб парохо́д тону́л…
Начина́ющий писа́тель смущённо сказа́л:
Но ведь э́то же то́лько расска́́з… Э́то же не по-настоя́щему ги́бнет парохо́д…
Что зна́чит не по-настоя́щему? сказа́л реда́ктор. На что же тако́е произведе́ние, кото́рое не отража́ет по́длинной жи́зни? Нет, вы пиши́те так, что́бы жизнь отража́лась, как в ка́пле воды́. И учти́те, что чита́тель пережива́ет, ви́дя, что во́дный тра́нспорт теря́ет, так сказа́ть, одну́ свою́ едини́цу… Нет, уж лу́чше вы парохо́да вообще́ не тро́гайте. Замени́те его́ че́м-нибудь…
Так чем же его́ замени́ть? с беспоко́йством сказа́л писа́тель. Мо́жет быть, ба́ркой?
Нет, ба́ркой то́же нехорошо́, сказа́л реда́ктор. Ба́рки сейча́с о́чень и о́чень нужны́ Госречпарохо́дству… Замени́те че́м-нибудь таки́м, я бы сказа́л, небольши́м…
Мо́жет, букси́р взять? спроси́л писа́тель.
Реда́ктор отрица́тельно покача́л голово́й.
Букси́р э́то тот же парохо́д, сказа́л он. Букси́р я вам не сове́тую брать.
Писа́тель возвёл свои́ о́чи к потолку́, стара́ясь припо́мнить са́мые ма́лые пла́вающие едини́цы.
Ка́тер, мо́жет быть, взять, пробормота́л он. Уж ка́тер-то э́то совсе́м небольшо́е, едва́, так сказа́ть, пла́вает…
Un écrivain en herbe, M., a écrit une histoire intitulée « Tangage ».
L’intrigue n’est pas terrible. La voici. Durant la guerre, en cours d’évacuation, les employés d’une cantine embarquent tout leur équipement sur un bateau. Le bateau heurte une mine et coule. Cependant, tout sera sauvé, jusqu'à la dernière fourchette.
M. soumet son récit au rédacteur, consultant littéraire auprès de la gazette du district de N...ski. Suit une rencontre où on lui déclare qu’on a beaucoup apprécié son récit. L'aspirant auteur reçoit même de chaleureux encouragements.
Ainsi discute-t-on avec lui trois heures durant, afin d’améliorer l’intrigue pour qu’elle atteigne, pour ainsi dire, des sommets de littérature.
S'adressant à l'auteur, le rédacteur-consultant lui dit : - Votre histoire est empreinte d'optimisme et témoigne d’une confiance profonde envers l’humanité. Il est donc doublement ennuyeux que votre bateau coule. Il doit s’agir d’un bon navire, probablement pas trop petit, mais la façon dont il coule est impardonnable. Il s'avère que, d'une manière ou d'une autre, tout ça manque de considération envers les personnes et le matériel de bord.
Les yeux baissés, l'écrivain dit : - Mon bateau est plutôt petit…
- Et même s’il est petit, dit le rédacteur, c’est quand même un bateau. De l'argent et du travail ont été dépensés pour le construire... Cela ne fait pas bon effet... Et peut-être, qu’en plus, vous nous prévoyez des victimes ?
- Non, pas du tout : aucune victime, déclare l'écrivain. Pour moi, tout le monde s’en sort sain et sauf... Si vous le désirez, je peux même le souligner.
- Non, ce ne sera pas nécessaire, rétorque le rédacteur. Dans ce cas le lecteur se dira : Ah, s’il l’a souligné, ça veut dire qu'il y a eu des victimes... Non, votre bateau ne doit pas couler du tout...
L’écrivain en herbe, avec embarras :
- Mais ce n’est qu’une histoire… Il ne s’agit pas vraiment d’un vrai naufrage…
- Comment ça, pas vraiment ? s’exclame le rédacteur. Qu'est-ce qu'une œuvre qui ne dépeint pas la vraie vie ? Non, vous devez écrire de telle manière que la vie s’y reflète comme dans un miroir. Et gardez à l’esprit que le lecteur s’inquiète lorsqu’il voit que le transport fluvial perd, pour ainsi dire, un de ses fleurons... Non, il vaut mieux qu’il ne coule pas du tout. Remplacez-le par quelque chose d’autre...
- Mais par quoi ? interroge l'écrivain avec inquiétude. Peut-être par une barge ?
- Non, une barge ça ne va pas non plus, dit le rédacteur. Les barges sont désormais plus que nécessaires au transport fluvial... Remplacez-le par quelque chose comme..., je dirai, quelque chose de plus petit...
- Peut-être alors un remorqueur ? propose l'écrivain.
Le rédacteur secoue la tête. - Un remorqueur c’est aussi un bateau. Je ne vous conseille pas de prendre un remorqueur.
L'écrivain lève les yeux vers le plafond, essayant de se souvenir des plus petites entités flottantes qu’il connaissait.
- Ou alors une vedette, marmonne-t-il. Une vedette c’est assez petit, ça flotte à peine, pour ainsi dire…
-
M. Zochtchenko – En agréable compagnie (03)
Le Désespéré, autoportrait de Gustave Courbet (1843-1845) En agréable compagnie
Прия́тная встре́чаTroisième épisode - Тре́тий эпизод
Тут я погляде́л на всю честну́ю компа́нию и ви́жу – ба́тюшки мои́! Да ведь э́то, действи́тельно, ненорма́льные е́дут со сто́рожем. И кото́рый длинноволо́сый – ненорма́льный. И кото́рый всё вре́мя хохо́чет. И безру́кий то́же. На нём про́сто смири́тельная руба́шка наде́та – ру́ки скру́чены. И сра́зу не разобра́ть, что он с рука́ми. Одни́м сло́вом, е́дут ненорма́льные. А э́тот уса́тый – и́хний сто́рож. Он их перево́зит.
Гляжу́ я на них с беспоко́йством и не́рвничаю – ещё, ду́маю, чёрт их побери́, заду́шат, раз они́ есть психи́ческие и не отвеча́ют за свои́ посту́пки!
То́лько вдруг – ви́жу – оди́н ненорма́льный с чёрной бородо́й, мой сосе́д, погляде́л свои́м хи́трым гла́зом на перочи́нный но́жик и вдруг осторо́жно берёт его́ в ру́ку.
Тут у меня́ се́рдце ёкнуло, и моро́з по ко́же прошёл. В одну́ секу́нду я вскочи́л, навали́лся на борода́того и на́чал у него́ но́жик отбира́ть.
А он отча́янное сопротивле́ние мне ока́зывает. И пря́мо меня́ норови́т укуси́ть свои́ми бе́шеными зуба́ми.
То́лько вдруг уса́тый сто́рож меня́ наза́д оття́гивает.
– Чего́ вы, говори́т, на них навали́лись, как вам, пра́во, не со́вестно! Э́то и́хний но́жик. Э́то не психи́ческий пассажи́р. Вот э́ти тро́е – да, мои́ психи́ческие. А э́тот пассажи́р про́сто е́дет, как и вы. Мы у них но́жик ода́лживали – попроси́ли. Э́то и́хний но́жик. Как вам не со́вестно!
Кото́рого я подмя́л, говори́т:
– Я же им но́жик дава́й, они́ же на меня́ и наки́дываются! Ду́шат за го́рло! Благодарю́ – спаси́бо! Каки́е стра́нные посту́пки с и́хней стороны́! Да мо́жет, э́то то́же психи́ческий. Тогда́, е́сли вы сто́рож, вы за ним полу́чше гляди́те. Э́вон, наки́дывается – ду́шит за го́рло.
Сто́рож говори́т:
– А мо́жет, и он то́же психи́ческий. Пёс его́ разберёт. То́лько он не с мое́й па́ртии. Чего́ я за ним буду́ зря гляде́ть. Не́чего мне ука́зывать. Я свои́х зна́ю.
Я говорю́ заду́шенному:
– Я извиня́юсь, я ду́мал – вы психи́ческий.
– Вы, говори́т, ду́мали! Ду́мают инде́йские петухи́!.. Чуть, сво́лочь, не заду́шили за го́рло. Разве́ не ви́дите, что ли, и́хний безу́мный взгляд и мой – натура́льный.
– Нет, – говорю́, – не ви́жу. Напро́тив, – говорю́, – у вас то́же в глаза́х кака́я-то муть, и борода́ тычко́м растёт, как у ненорма́льного.
Оди́н психи́ческий – э́тот са́мый поме́щик – говори́т:
– А вы дёрните его́ за бо́роду – вот он и переста́нет ненорма́льности говори́ть.
Борода́тый хоте́л закри́чать. Тут, слегка́ побра́нившись, но мы вскоре́ прие́хали на ста́нцию Игре́нь, и на́ши психи́ческие со свои́м проводнико́м вы́шли. И вы́шли они́ дово́льно в стро́гом поря́дке. Тол́ько что «безру́кого» пришло́сь слегка́ подта́лкивать.
А по́сле конду́ктор нам сказа́л, что на э́той ста́нции Игре́нь как раз име́ется дом для душевнобольны́х, куда́ дово́льно ча́сто во́зят таки́х психи́ческих. И что как же их ещё вози́ть? Не в соба́чьей теплу́шке же? Обижа́ться не́чего.
Да я, со́бственно, и не обижа́юсь. А вот кото́рого я подмя́л, тот, действи́тельно, оби́делся. Он до́лго гляде́л на меня́ хму́ро и сле́дил за мои́ми движе́ниями. А по́сле, не ожида́я от меня́ ничего́ хоро́шего, перешёл с веща́ми в друго́е отделе́ние.
Пожалуйста! Ничего́ не име́ю про́тив.
C’est alors qu’en observant toute cette honnête compagnie je m’aperçois... mes aïeux ! Mais oui : ce sont des fous ! des fous qui voyagent escortés. Et celui à la crinière est fou aussi. Ainsi que l’autre qui rit tout le temps. Et le gars qui n'a pas de bras... c’est juste parce qu’il porte une camisole de force qu’on ne remarque pas tout de suite qu’il a bien toutes ses mains. Bref, un groupe de fous en vadrouille ! Et ce moustachu qui les accompagne, c’est leur gardien !
Je les regarde avec inquiétude et deviens un poil nerveux ; bon sang, c’est qu’ils pourraient m’étrangler, car s’ils sont fous à lier, irresponsables de leurs actes !
D’un coup, j'aperçois le fou à la barbe noire, mon voisin, jeter un regard sournois sur le canif posé sur la table et soudain, précautionneusement, s'en saisir.
Là, mon cœur cesse de battre et un frisson me parcourt la peau. En une seconde, je bondis, me jette sur lui et tente de lui retirer son couteau.
Mais le bonhomme m’oppose une résistance farouche. Il essaie carrément de me mordre tel un enragé.
Soudain voilà que le garde à la moustache me retient : - Pourquoi vous lui tombez dessus ? me dit-il. N'avez-vous pas honte ! C'est son canif. Lui n’est pas un aliéné. Ces trois autres-là, oui : ce sont mes fous. Celui-là, par contre, voyage tout bonnement comme vous. Il nous a prêté son couteau parce qu’on le lui a demandé. C'est son couteau à lui. N'avez-vous donc pas honte ?
Et celui sur qui je me suis jeté de s’écrier : - Voilà que je prête mon canif et qu’on m’attaque ! et que celui-là veut m’étrangler ! Ah merci, merci ! Quel comportement bizarre ! C'est bien un fou, lui aussi. Ce bonhomme, monsieur le gardien, ajoute-t-il, surveillez-le de plus près. Regardez-moi ça, c’est qu’il sauterait à la gorge de n’importe qui !
Le gardien lui répond : - C'est peut-être un psychopathe, lui aussi, va savoir ? mais il ne fait pas partie des miens. Pourquoi aurais-je à le surveiller pour des prunes ? Vous n’avez pas à me dire quoi faire. Mes fous, eux, je les connais...
Moi, à celui que je voulais étrangler : - Je suis désolé, mais je pensais que vous étiez timbré vous aussi...
- Ah, vous pensiez ! Les dindons, eux, réfléchissent !... Cet enfant de salaud a failli m’étrangler ! lance-t-il. Et vous ne faites pas la différence entre leur regard de malades et le mien, naturellement !
- Non, que je lui réponds, bien au contraire. Vous avez vous aussi une sorte de voile dans l’œil, et une barbe hirsute comme celle d'un fou...
Un du lot – le propriétaire terrien – s’écrie : - Tirez-lui donc la barbe, il arrêtera de débiter des balivernes !
Le barbu voulait crier… mais là-dessus, après nous être un peu enguirlandés, le train déjà arrivait en gare d'Igren où nos malades mentaux descendirent avec leur guide, en assez bon ordre. Seul le « sans bras » dut être légèrement poussé.
C'est après que le contrôleur nous expliqua que, près de la gare d’Igren¹, il y avait un hospice recevant des malades mentaux. Et comment les y amener autrement que par le train ? Pas en wagon à bestiaux, quand même ! et qu’il ne fallait pas s’en offusquer.
Et, en fait, je ne l’étais pas. Mais celui que j'avais houspillé, lui, semblait vraiment m’en vouloir. Il me regarda longuement d'un air sombre, guettant chacun de mes gestes. Puis, n’espérant rien de bon de ma part, il décida de déménager, lui et ses affaires, pour s’installer dans un autre compartiment.
Je vous en prie, à votre guise !
1- Igren (Игрень), est ancien village rattaché depuis à la ville de Dnipro/Dniepopétrovsk (Днипро/Днепропетро́вск), aujourd’hui en Ukraine. Igren est connu pour son hôpital psychiatrique, réputé comme ‘un lieu maudit’ – pour en savoir plus, lire (en ukrainien) : ‘Les légendes d’Igren’ .
-
M. Zochtchenko – En agréable compagnie (02)
Marionnettes de la Galerie Jiřího Trnky En agréable compagnie
Прия́тная встре́чаDeuxième épisode - Второ́й эпизод
Стал посторо́нние вопро́сы задава́ть уса́тому субъе́кту, как бо́лее отзы́вчивому, но тот отвеча́ет хму́ро и с неохо́той.
То́лько вдруг в разгово́р со мной ввя́зывается пе́рвый интеллиге́нтный мужчи́на, кото́рый с дли́нными волоса́ми.
Чего́-то он до меня́ обрати́лся, и у нас с ним завяза́лся разгово́р на ра́зные лёгкие те́мы и за жизнь – куда́ е́дете, почём капу́ста и есть ли у вас жили́щный кри́зис на сего́дняшний день.
Он говори́т:
– У нас жили́щного кри́зиса не наблюда́ется. Тем бо́лее, мы прожива́ем у себя́ в уса́дьбе, в поме́стье.
– И что же, говорю́, вы ко́мнату име́ете и́ли как, соба́чью бу́дку?
– Нет, говори́т, заче́м ко́мнату. Бери́те вы́ше. У меня́ де́вять ко́мнат, не счита́я, безусло́вно, людски́х, сара́ев, убо́рных и так да́лее.
Я говорю́:
– Мо́жет, врёте? Что ж, говорю́, вас не вы́селили в револю́цию, и́ли э́то есть совхо́з?
– Нет, говори́т, э́то есть моё родово́е име́ние, особня́к. Да вы, говори́т, приезжа́йте ко мне. Я ещё дово́льно роско́шно живу́*. Иногда вечера́ устра́иваю. Круго́м у меня́ фонта́ны бры́зжут. Симфони́ческие орке́стры помину́тно соба́чьи ва́льсы игра́ют…
– Что же вы, говорю́, я извиня́юсь, аренда́тор бу́дете и́ли вы есть ча́стное лицо́?
– Да, говори́т, я ча́стное лицо́. Я, ме́жду про́чим, поме́щик.
– То есть, говорю́, как вас, позво́льте, понима́ть? Вы есть бы́вший поме́щик? То есть, говорю́, пролета́рская револю́ция сме́ла же ва́шу катего́рию. Я, говорю́, извиня́юсь, мне чего́-то не разобра́ться в э́том де́ле. У нас, – говорю́, – социа́льная револю́ция, социали́зм, – каки́е у нас мо́гут быть поме́щики.
*...Мо́жет быть, у вас дарстве́нное име́ние за осо́бые заслу́ги перёд револю́цией?
*– Ну да, безусло́вно, за осо́бые заслу́ги…
– А вот, – говори́т, – мо́гут. Вот, – говори́т, – я поме́щик. Я, – говори́т, – суме́л сохрани́ться чере́з всю ва́шу револю́цию, и, – говори́т, – я плева́л на всех – живу́ как бог. И нет мне де́ла до ва́ших, поду́маешь, социа́льных револю́ций.
Я гляжу́ на него́ с изумле́нием и пря́мо не понима́ю, что к чему́.
Он говори́т:
- Да вы приезжа́йте – уви́дите. Ну, хоти́те, – сейча́с зае́дем ко мне? О́чень, говори́т, роско́шную ба́рскую жизнь встре́тите. Пое́дем. Уви́дите.
Что, ду́маю, за чёрт! Пое́хать, что ли, погляде́ть, как э́то он сохрани́лся сквозь пролета́рскую револю́цию. И́ли он бре́шет.
Тем бо́лее – ви́жу – седова́тый мужчи́на смеётся. Всё хохо́чет: «Хе́е и хе́е!»
То́лько я хоте́л сде́лать ем́у замеча́ние за неуме́стный смех, а кото́рый уса́тый, кото́рый ра́ньше нареза́л я́блоко, отложи́л перочи́нный нож на сто́лик, дожра́л оста́тки и говори́т мне дово́льно гро́мко:
– Да вы с ни́ми переста́ньте разгово́р подде́рживать. Э́то психи́ческие. Не ви́дите, что ли?
Les phrases précédées d'un astérisque * sont absentes de la version sonore russe.
Je commence d’abord par poser quelques questions futiles au moustachu, le pensant plus ouvert, mais il me répond sur un ton maussade et avec réticence.
Et soudain, voilà que le premier type, l’intellectuel à longue tignasse, vient se mêler de la conversation.
Je ne sais pourquoi, il se tourne vers moi et commence à m’entretenir de diverses choses sans importance : de la vie, où je me rends, du prix du chou, et s’il y a de par chez moi et par les temps qui courent une crise du logement.
– Chez nous, me dit-il, nous ne connaissons aucune crise de logement. De surcroît, nous possédons notre propre domaine et habitons notre manoir.
Moi, tout surpris : - Et quoi, avez-vous une chambre à vous, ou bien logez-vous dans quelque chenil ?
- Qui vous parle d’une chambre ? Visez plus haut, mon cher. J'ai neuf chambres, sans compter, bien entendu, les dépendances pour mes gens, les granges, les toilettes, etc.
Moi : - Ce sont des sornettes ou quoi ? N'avez-vous pas été exproprié à la Révolution, ou alors est-ce dans un sovkhoz¹ que vous logez ?
- Non, m’affirme-t-il, c'est mon domaine familial, un vrai manoir. Venez donc nous rendre visite à l’occasion. Je vis encore dans le luxe, entouré de fontaines. Parfois, j'organise des fêtes. Des orchestres symphoniques y jouent sans discontinuer des valses endiablées²...
– Excusez-moi, mais qui donc êtes-vous ? seriez-vous locataire ou est-ce votre bien propre ?
- Oui, me répond-il, mon bien propre : je suis, d’ailleurs, propriétaire foncier...
- Permettez, comment dois-je comprendre ? Êtes-vous un ancien propriétaire terrien ? Pourtant, la révolution prolétarienne vous a rayé de la carte, vous et les gens de votre classe ! Je suis désolé, mais il y a quelque chose que je n'arrive pas à piger dans toute cette histoire. Nous avons fait la révolution, dis-je, nous avons le socialisme ; quel genre de propriétaires fonciers peut-il encore y avoir ? … Ou peut-être vous a-t-on offert ce domaine pour services rendus à la Révolution ?
Lui : – C'est cela, oui : pour services rendus… Sachez qu'on peut tout à fait être de nos jours propriétaire terrien. Oui, mon cher, et je le suis. J'ai survécu à toute votre révolution, ainsi qu'à votre soi-disant socialisme, et, ajoute-t-il, je me fiche pas mal de tout le monde : moi, je vis comme un dieu...
Je le regarde avec étonnement et je ne comprends rien à rien à ce qu'il me raconte.
Lui : - Mais, je vous en prie, venez donc et vous verrez. Eh bien, souhaiteriez-vous vous y arrêter maintenant ? Vous constaterez combien je vis dans le luxe, en grand seigneur. Allons-y ! Vous verrez bien !
Bon sang ! que je me dis, si nous allions voir comment il a survécu à la révolution prolétarienne. Ou bien, c’est qu’il me roule dans la farine.
D’ailleurs, je vois que de son côté l’homme aux cheveux gris continue à s’esclaffer : « Hi, hi, hi ! »
Au moment où je m'apprête à le morigéner pour son rire déplacé, je vois le type moustachu poser sur la table le canif avec lequel il vient de découper la pomme, et, tout en déglutissant le dernier quartier, m’interpeller d'une voix forte : - Vous devriez arrêter de leur parler. Ce sont des malades mentaux. Vous ne le voyez donc pas ?
1- Un sovkhoze (совхоз) est une entreprise agricole directement gérée par l’État, à la différence d’un kolkhoze (колхоз) qui est censé être une coopérative de paysans librement associés, censés élire un leader parmi les leurs. Pour en savoir plus (en russe) : ‘Sovkhoze et Kolkhoze, quelle différence ?’
2-L’auteur parle ici de ‘valses de chiens’ (собачий вальс), évoquant une musique pour débutants, en référence à la ‘Valse des puces’ (Flohwalzer) attribuée (?) au compositeur allemand Ferdinand Loh (1839-1927). Ecouter sur Youtube.
-
M. Zochtchenko – En agréable compagnie (01)
Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
En agréable compagnie
Прия́тная встре́чаExtrait du Livre bleu ciel (Голуба́я кни́га)
(1935)(La nouvelle, publiée initialement en 1929, se rencontre aussi sous le titre : ‘Un incident mineur de ma vie’ (Ме́лкий слу́́чай из ли́чной жи́зни) ; elle présente, comme nombre de nouvelles de Zochtchenko, plusieurs versions.)
nb : il existe une autre nouvelle de Zochtchenko, intitulée ‘En agréable compagnie 2’ (Прия́тная встре́ча 2) : lire (en russe).
Premier épisode - Первый эпизод
Презаба́вная исто́рия произошла́ со мной на тра́нспорте э́той о́сенью. Я е́хал в Москву́...
*Кон́ечно, э́та исто́рия, как бы сказа́ть, не бичу́ет ра́зные тёмные сто́роны на́шей жи́зни и не отклика́ется на урожа́й, на отсу́тствие та́ры, и так да́лее, и тому́ подо́бное. А про́сто в ней говори́тся, чего́ со мной э́тим ле́том произошло́.
*Хотя́, с друго́й стороны́, прочита́вши э́тот расска́з, мо́жно, безусло́вно, заклейми́ть поря́дочки и вообще́ железнодоро́жную администра́цию, заче́м она́ допуска́ет таки́е приско́рбные фа́кты. Так что, вообще́ говоря́, э́та сати́ра не совсе́м беззу́бая. Она́ ко́е-кого́ куса́ет и ко́е-кого́ призыва́ет к поря́дку.
*Тем бо́лее, действи́тельно, нельзя́ же допуска́ть подо́бные обстоя́тельства. Что вы, что вы!
*А е́хал я, коне́чно, в Москву́. Из Орло́вской губе́рнии. Я там был в одно́м совхо́зе. Погляде́л, как и чего́ там де́лается.
*Действи́тельно ве́рно, о́чень грандио́зные карти́ны наблюда́ются. Тра́кторы хо́дят взад и вперёд. Всю́ду на сего́дняшний день пшени́ца поспева́ет. Овёс так и растёт из-под земли́.
*Но, коне́чно, не об э́том речь.
*сажу́сь я в поезд на свое́й ста́нции Петро́вская, что́бы, коне́чно, по́сле незабыва́емых карти́н приро́ды сле́довать в Москву́.
И вот, подхо́дит почто́во-пассажи́рский по́езд в 6.45 ве́чера.
Сажу́сь в э́тот по́езд.
Наро́ду не так что́бы безобра́зно мно́го. Да́же, в кра́йнем слу́чае, сесть мо́жно.
Прошу́ потесни́ться. Сажу́сь.
А де́ло, я говорю́, к ве́черу. Не то что́бы темно́, но темнова́то. Вообще́ су́мерки. И огня́ ещё не даю́т. Провода́ эконо́мят.
Так вот гляжу́ на окружа́ющих пассажи́ров и ви́жу – компа́ния подобрала́сь дово́льно сла́вная. Таки́е все, ви́жу, симпати́чные, ненаду́тые лю́ди. Прошу́ их запо́мнить.
Оди́н тако́й без ша́пки, длинногри́вый¹ субъе́кт, но не поп. Тако́й вообще́ интеллиге́нт в чёрной тужу́рке.
Ря́дом с ним – в ру́сских сапога́х и в фо́рменной фура́жке. Тако́й уса́тый. То́лько не инжене́р. Мо́жет быть, он сто́рож из зоологи́ческого са́да и́ли агроно́м. То́лько – вида́ть – о́чень отзы́вчивой души́ челове́к. Он де́ржит свои́ми ру́чками перочи́нный но́жик и э́тим но́жичком нареза́ет анто́новское я́блоко на кусо́чки и ко́рмит своего́ друго́го сосе́да – безру́кого.
Тако́й с ним ря́дом, ви́жу, безру́кий граждани́н е́дет. Тако́й молодо́й пролета́рский па́рень. Без обе́их рук. Наве́рное, инвали́д труда́. О́чень жа́лко гляде́ть.
Но он с таки́м аппети́том ку́шает. И, поско́льку у него́́ не́ту рук, тот ему́ нареза́ет на до́льки и подаёт в рот на ко́нчике ножа́.
Така́я, ви́жу, гума́нная карти́нка. Сюже́т, досто́йный Ре́мбрандта.
А напро́тив них сиди́т немолодо́й седова́тый мужчи́на в чёрном картузе́. И всё он, э́тот мужчи́на, усмеха́ется.
Мо́жет, до меня́ у них како́й-нибудь сли́шком заба́вный разгово́р был. То́лько, вида́ть, э́тот пассажи́р всё ещё не мо́жет осты́ть и всё хохо́чет по времена́м: «Хе́е и хе́е!»
А о́чень меня́ заинтригова́л² не э́тот седова́тый, а тот, кото́рый безру́кий. Тако́й, ви́жу, молодо́й, а уж безру́кий.
И гляжу́ я на него́ с гражда́нской ско́рбью и о́чень меня́ подмыва́ет спроси́ть, как э́то он так опростоволо́сился и на чём коне́чности потеря́л. Но спроси́ть нело́вко.
1- Или: длинноволо́сый.
2- Или: заинтересова́лLes phrases précédées d'un astérisque * sont absentes de la version sonore russe.
Une histoire très drôle m'est arrivée dans un train cet automne alors que je me rendais à Moscou...
Bien sûr, cette histoire, comment dire, ne s’attaque pas aux aspects les plus sombres de nos vies, ne répond pas au problème des récoltes, ni au manque de cartons d’emballages, et j’en passe. Mais elle raconte simplement ce qui m'est arrivé l’été dernier...
Même si, d'un autre côté, après avoir lu cette histoire, on pourra bien sûr fustiger le fonctionnement des chemins de fer et l'administration ferroviaire en général, et se demander pourquoi on permet encore des choses aussi déplorables. Donc, au total, cette satire n’est pas totalement dénuée de mordant. Elle mordra certains et rappellera les autres à la raison.
De plus, affirmera-t-on, de tels événements sont inconcevables et tout bonnement impossibles, allons donc...
Bon, évidemment, je rentrais à Moscou. Depuis le gouvernorat d'Orel¹. J'étais allé là-bas pour visiter une ferme d'État, pour voir ce qu’on y faisait et comment.
Et, en effet, il est vrai que l’on y découvre de nos jours des scènes grandioses. Les tracteurs vont et viennent, les blés mûrissent dans les champs, l’avoine surgit littéralement du sol.
Mais bien sûr, ce n’est pas de cela dont je désire vous parler...
Après tous ces clichés inoubliables sur la nature campagnarde, je m’en vais donc prendre mon train pour rejoindre Moscou.
Et le voilà qu’il se pointe à 18h45.
Je monte dans une voiture.
Il n'y a pas tant de monde que ça. On peut même s’asseoir au besoin. Merci de me faire une petite place...
Et donc, je m'assois...
Sur ces entrefaites, le soir tombe. Non pas qu'il fasse nuit, non, mais déjà un peu sombre. Le crépuscule en quelque sorte. Et les lumières ne sont toujours pas allumées. Ils économisent les fils électriques, me dis-je.
J’observe donc les passagers autour de moi et constate que la compagnie me paraît plutôt de bon aloi. Tous des gens fort sympathiques et sans prétention. (Veuillez vous en souvenir, je vous prie.)
L'un d'eux ne porte pas de chapeau. Il a une tignasse longue comme une crinière, mais il ne s’agit pas d’un pope. Plutôt d’un véritable intellectuel en veste noire.
A côté de lui, un bonhomme chaussé de bottes russes en fourrure et coiffé d’une casquette à la militaire. Et quelle moustache ! Sûrement pas un ingénieur. Peut-être un gardien de zoo ou un technicien agricole. Et apparemment une âme compatissante : il tient un canif avec lequel il découpe une pomme en quartiers et la porte à la bouche de son voisin, un pauvre bougre sans bras.
Et donc là, je découvre un citoyen manchot. Un jeune prolétaire, sans bras ni main. Probablement un travailleur handicapé, me dis-je. Quel spectacle pitoyable...
Mais voyez comme il mange de si bon d’appétit ! Et comme il n'a pas de mains, l’autre lui coupe sa pomme en quartiers qu’il lui met dans la bouche à la pointe de son canif.
Et ce spectacle m’offre une image pleine d’humanité. Une scène digne d’un tableau de Rembrandt.
En face d'eux est assis un homme entre deux âges aux cheveux gris, coiffé d'une casquette noire. Et lui, cet homme, ne cesse de sourire. Peut-être que la conversation avant que je ne m’installe était plaisante et drôle, me dis-je...
Seulement, le type ne semble pas pouvoir s’apaiser et de temps en temps continue à s’esclaffer : « Hi, hi, hi ! »
Mais celui qui m’intrigue le plus, n’est pas le grisonnant, mais le manchot. Si jeune, et pourtant déjà sans bras.
Et je ne cesse de le regarder d’un œil à la fois plein de civilité et compatissant. Je suis même tenté de lui demander quelle connerie il a pu faire pour perdre ainsi ses deux membres. Mais c’est gênant quand même de poser d’emblée une telle question.
Je me dis donc que je vais me familiariser avec le groupe, bavarder avec eux et ensuite je l’interrogerai.
1- Orel ou Oriol (Орёл) : ville située à environ 370 kilomètres de Moscou. (Le gouvernorat d’Orel fondé par la Grande Catherine fut dissout en 1928).
-
M. Zochtchenko – Un incident ferroviaire (02)
Dans un train soviétique Un incident ferroviaire
Происше́ствие в по́ездеSecond épisode - Второ́й эпизод
А е́дет в ваго́не, ме́жду про́чим, оди́н тако́й граждани́н. Он, вида́ть, городско́й жи́тель. В ке́почке и в тако́м междунаро́дном прорези́ненном макинто́ше. И, коне́чно, в санда́лиях.
Он так обраща́ется до пу́блики:
То есть, говори́т, мне то́шно на вас гляде́ть. То есть, говори́т, что вы за лю́ди я пря́мо диву́юсь! Нельзя́, говори́т, гра́ждане, име́ть тако́й сли́шком равноду́шный подхо́д. Мо́жет, на на́ших глаза́х мать поку́шать затрудня́ется, её малю́тка чересчу́р ско́вывает, а тут ка́ждый от э́тих обще́ственных дел мо́рду отвора́чивает. Э́то, ну пря́мо ведёт к отка́зу от социали́зма!
Други́е говоря́т:
Вот ты и погляди́ за кро́шкой! Како́й нашёлся бродя́га передовы́е ре́чи в спа́льном ваго́не произно́сит!
Он говори́т:
И хотя́ я есть челове́к холосто́й и мне черто́вски спать хо́чется, и вообще́ не моё де́ло, в кра́йнем слу́чае, за э́то са́мое бра́ться, но я не име́ю тако́го бесчу́вствия в де́тском вопро́се.
И берёт он малю́тку на́ руки, кача́ет его́ и па́льцем его́ забавля́ет.
Коне́чно, молода́я же́нщина о́чень горячо́ его́ благодари́т и на ста́нцию Лихны́ схо́дит.
Ухо́дит она́ на э́ту ста́нцию в буфе́т и до́лго не явля́ется. По́езд стои́т де́сять мину́т. Э́ти де́сять мину́т прохо́дят, и уже́ даётся сигна́л. И дежу́рный маха́ет кра́сной ша́пкой. А её не́ту…
И уже́ дёргается соста́в, и по́езд бежи́т по ре́льсам, а молодо́й ма́тери не́ту.
Тут происхо́дят ра́зные сце́ны в ваго́не. Кото́рые откры́то хохо́чут, кото́рые хвата́ют за тормоза́ и хотя́т соста́в останови́ть.
А сам, кото́рый в санда́лиях, сиди́т побледне́вший, как су́кин сын, и спать бо́льше не мо́жет. И рече́й бо́льше не хо́чет произноси́ть.
Он де́ржит малю́тку на свои́х коле́нях и ра́зные сове́ты слу́шает.
Ну, оди́н, коне́чно, сове́тует телегра́мму за свои́ де́ньги дать, други́е, напро́тив того́, говоря́т: Довези́те до Новоросси́йска и сда́йте в ГПУ. А е́сли там малю́тку не при́мут, то усынови́те в кра́йнем слу́чае.
А малю́тка, ме́жду тем, вя́кает, хвора́ет и с рук нипочём не ухо́дит.
И вот прохо́дит отча́янных два час́а, и по́езд, коне́чно, остана́вливается на большо́й ста́нции. Кото́рый в санда́лиях берёт свою́ малю́тку за но́жки и хо́чет пойти́ на платфо́рму в тра́нспортную охра́ну. То́лько вдруг молода́я мама́ша в ваго́н вка́тывается.
Она́ вхо́дит в ваго́н и так защища́ется:
Я, говори́т, извиня́юсь! Я как горя́чего су́пу поку́шала, так меня́ сра́зу и размори́ло, и я наро́чно зашла́ в тот сосе́дний ваго́н и мале́нько подзасну́ла. Я, говори́т, два дня не спа́вши. А е́сли бы в э́тот ваго́н зашла́, – я навря́д ли бы вы́спалась.
И берёт она́ своего́ кро́шку и сно́ва его́ ня́нчит. Кото́рый в санда́лиях говори́т:
Дово́льно неаккура́тно поступа́ете, гражда́нка! Но раз вы поспа́ли, то я вхожу́ в ва́ше положе́ние. Де́ти нам на́ша сме́на, я не про́тив за ни́ми погляде́ть.
Тут в ваго́не происхо́дит весёлый смех, даю́щий здоро́вую заря́дку.
Кото́рый в санда́лиях говори́т:
– То́лько, коне́чно, на́до предупрежда́ть. А то я за э́ти два часа́ мно́го пережи́л. Вот э́то нехорошо́ с ва́шей стороны́.
Тут сно́ва в ваго́не происхо́дит весёлый взрыв сме́ха.
И тогда́ кото́рый в санда́лиях то́же начина́ет улыба́ться, и вско́ре он вполне́ проща́ет ма́ленькое кова́рство, допу́щенное со стороны́ ма́тери.
И тогда́ всё конча́ется к о́бщему благополу́чию.
Et dans ce wagon-lit, il n’y a qu’un seul citoyen. Apparemment un bonhomme de la ville. Portant casquette et vêtu d’un imperméable caoutchouté d’importation. Et bien sûr, en sandales d’été.
Et voilà qu’il s'adresse à l’aréopage : - Pour de bon, dit-il, j'en ai soupé de vous contempler. Bon sang ! ajoute-t-il, quel genre de personnes êtes-vous donc ? J’en suis atterré ! Comment pouvez-vous, citoyens, rester aussi indifférents ? Voilà que juste là, sous vos yeux, cette mère ne peut rien avaler, et, si chacun détourne les yeux devant cette affaire qui nous concerne collectivement, cela conduira fatalement au rejet du socialisme !
Les autres lui répondent : - Occupez-vous en vous-même ! Non mais quel toupet, ce clochard ! à vouloir nous tenir des discours progressistes, ici, dans un wagon-lit !
Il leur rétorque : - Moi, bien que je sois célibataire et que j’aimerais fichtrement dormir ; et qu’en définitive tout ça n’est pas mon affaire ; et que je devrais me ficher de ce gosse, moi, je n’aurai pas en l’occurrence une telle insensibilité !
Et sur ce, il prend le mioche dans ses bras, le berce et lui fait risette de son doigt.
Bien entendu, la jeune mère le remercie très chaleureusement et descend sur le quai…
Elle se rend au buffet et ne réapparaît pas durant les dix minutes que dure l’arrêt. Au bout de ces dix minutes on siffle le départ. Le chef de gare agite son fanion rouge. Mais la jeune femme n’est toujours pas là...
Et le train s’élance déjà, s’ébranlant sur ses rails, mais de la jeune maman, aucune nouvelle.
Dans le wagon-lit, il y a ceux qui s'esclaffent ouvertement et ceux qui voudraient tirer le signal d'alarme pour arrêter le convoi.
Et le type aux sandales, ce fils de pute, devient blême. L’envie de dormir l’a quitté et il se la boucle à présent sans plus vouloir discourir. Le mioche sur ses genoux, il écoute les divers conseils qu’on lui prodigue.
Un, bien sûr, lui conseille d’envoyer d’urgence – sur ses propres deniers – un télégramme, d'autres, au contraire, lui suggèrent, à l’arrivée à Novorossiïsk, d’aller remettre l’enfant à la Guépéou¹. « Et là-bas, s’ils n’en veulent pas, ajoutent-il, alors, en dernier recours, adoptez-le !... »
Et le petiot, pendant ce temps, se tortille, plus malade que jamais, impossible à tenir…
Ainsi deux heures s'écoulent, désespérantes, et enfin le train, arrive à destination. Le type en sandales, saisit la patte du mioche pour descendre le déposer au guichet de la sécurité ferroviaire, quand, tout à coup, la jeune mère grimpe dans la voiture.
Elle monte et s’excuse ainsi : - Je suis désolée ! Après une soupe bien chaude, je me suis sentie toute claquée. C'est exprès que je suis montée dans la voiture de derrière où j’ai pu enfin souffler. Ça fait bien deux jours que je n’avais pas dormi, et si j’étais montée ici, ajoute-t-elle, je n’aurais pas pu fermer l’œil.
Puis elle reprend son bébé et le cajole.
Le type en sandales lui dit : - C'est un peu inconséquent de votre part, citoyenne ! Mais puisque vous avez pu dormir un peu, je peux me mettre à votre place. Les enfants sont notre relève, cela ne me dérange pas de m'en occuper.
Dans le wagon, on entend des rires joyeux et plein d’entrain.
Celui en sandales poursuit : - Seulement, il fallait me prévenir. Parce que durant ces deux heures, je me suis fait un sang d'encre. Ce n'est pas bien de votre part.
Un éclat de rire joyeux retentit à nouveau dans la voiture.
Et puis l’homme aux sandales se met à sourire à son tour. Bientôt il aura totalement pardonné la petite trahison de la jeune maman.
Et c’est ainsi que tout s’acheva dans la joie et la bonne humeur générale.
1- La Guépéou (Государственное Политическое Управление) fut la police d'État de l'Union soviétique entre 1922 et 1934.
-
M. Zochtchenko – Un incident ferroviaire (01)
"Gloire aux mères soviétiques" Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
Un incident ferroviaire
Происше́ствие в по́ездеExtrait du Livre bleu ciel (Голуба́я кни́га)
(1935)Premier épisode - Первый эпизод
Коне́чно, об чём мо́жет быть речь, - де́ти нам кра́йне необходи́мы.
Госуда́рство без них не мо́жет так гла́дко существова́ть. Они́ нам - на́ша сме́на. Мы на них наде́мся и расчёты на них стро́им.
Тем бо́лее, взро́слые не так легко́ мо́гут расста́ться со свои́ми меща́нскими привы́чками. А дети́шки, мо́жет быть, подрасту́т и определённо вы́ровняют на́шу некульту́рность.
Так что в э́том отноше́нии дете́й мы пря́мо на рука́х должны́ носи́ть, и пыль с них сдува́ть, и но́сики им сморка́ть. Невзира́я на то - э́то наш ребёнок и́ли ребёнок чужо́й и нам посторо́нний.
А то́лько э́того как раз ма́ло наблюда́ется в жи́зни со стороны́ обыва́телей.
Нам вспомина́ется одно́ дово́льно оригина́льное собы́тие, кото́рое разверну́лось на на́ших глаза́х в по́езде, не доезжа́я Новоросси́йска.
Кото́рые бы́ли в э́том ваго́не, те почти́ все в Новоросси́йск е́хали.
И е́дет, ме́жду про́чим, в э́том ваго́не среди́ други́х така́я вообще́ бабёшечка. Така́я молода́я же́нщина с ребёнком.
У неё ребёнок на рука́х. Вот она́ с ним и е́дет.
Она́ е́дет с ним в Новоросси́йск. У неё муж, что ли, там слу́жит на заво́де.
Вот она́ к нему́ и е́дет.
И вот она́ е́дет к му́жу. Всё как полага́ется: на рука́х у ней малю́тка, на ла́вке узело́к и корзи́нка. И вот она́ е́дет в тако́м ви́де в Новоросси́йск.
Е́дет она́ к му́жу в Новоросси́йск. А у ей малю́тка на рука́х о́чень тако́й зво́нкий. И орёт и орёт всё равно́ как оглашённый. Он, вида́ть, хвора́ет. Его́, как оказа́лось, в пути́ желу́дочная боле́знь насти́гла. И́ли он поку́шал сыры́х проду́ктов, и́ли чего́-нибудь вы́пил, то́лько его́ в пути́ схвати́ло. Вот он и орёт.
Одни́м сло́вом малю́тка. Он не понима́ет, что к чему́ и заче́м у него́ желу́дочек страда́ет. Ему́ ско́лько лет? Ему́, мо́жет быть, три го́да и́ли там два. Не наблюда́я дете́й в ча́стной жи́зни, затрудни́тельно определи́ть, ско́лько э́тому предме́ту лет. То́лько он, вида́ть, октябрёнок. У него́ тако́й кра́сный нагру́дник повя́зан.
И вот е́дет э́та малю́тка со свое́й мама́шей в Новоросси́йск. Они́ е́дут, коне́чно, в Новоросси́йск, и, как назло́, в пути́ с ним случа́ется боле́знь.
И по слу́чаю боле́зни он ка́ждую мину́ту вя́кает, хвора́ет и тре́бует до себя́ внима́ния. И, коне́чно, не даёт свое́й мама́ше ни о́тдыху, ни сро́ку. Она́ с рук его́ два дня не спуща́ет. И спать не мо́жет. И ча́ю не мо́жет попи́ть.
И тогда́ пе́ред ста́нцией Ли́хны она́, коне́чно, обраща́ется до пассажи́ров:
Я, говори́т, о́чень извиня́юсь, погляди́те за мои́м кро́шкой. Я побегу́ на ста́нцию Ли́хны, хотя́ бы су́пу ску́шаю. У меня́, говори́т, язы́к к гло́тке прилипа́ет. Я, говори́т, ну, пря́мо не предви́жу конца́. Я, говори́т, в Новоросси́йск е́ду до своего́ му́жа.
Пассажи́ры, коне́чное де́ло, стара́ются не гляде́ть, отку́да э́то говори́тся, отвора́чиваются, де́скать, ещё чего́: то орёт и вя́кает, а то ещё вози́сь с ним! Ещё, ду́мают, подки́нет. Смотря́ кака́я мама́ша. Друга́я мама́ша о́чень свобо́дно на э́то реши́тся.
И хотя́ в дальне́йшем э́того не случи́лось и лю́бящая мать оста́лась при своём ребёнке, одна́ко пассажи́ры не зна́ли всей э́той дальне́йшей ситуа́ции и в си́лу э́того отнесли́сь к про́сьбе сде́ржанно – одни́м сло́вом, отказа́ли.
И, зна́чит, не беру́тся.
Bien sûr, cela va de soi que les enfants nous sont absolument indispensables.
L’État ne pourrait pas exister aisément sans eux. Ils sont notre relève. Nous portons sur eux tous nos espoirs, nous nous projetons à travers eux.
De plus, nous, adultes, ne pouvons pas si facilement nous départir de nos habitudes philistines. Et les enfants, peut-être, quand ils grandiront, combleront définitivement notre inculture.
Donc à cet égard, nous devons les dorloter, les torcher, être aux petits soins pour eux. Qu’il s’agisse de nos propres enfants ou de ceux des autres.
Mais ce n’est pas souvent ce que l’on rencontre chez la plupart des gens ordinaires.
Nous nous souvenons d'un événement assez original qui s'est déroulé sous nos yeux dans le train qui se rendait à Novorossiïsk¹. Presque tous ceux qui étaient là s’y rendaient.
Et parmi eux, dans cette voiture, entre autres, il y avait une toute jeune bonne femme accompagnée d’un enfant.
Elle le tient dans les bras, et ensemble ils voyagent.
Elle se rend à Novorossiïsk. Peut-être que son mari travaille là-bas, à l'usine. Alors elle s’en va le rejoindre.
Et c'est ainsi qu'elle s’y rend. Tout est comme il se doit : elle a son bébé dans les bras et, sur le banc près d’elle, un baluchon et un panier. Ainsi, tous deux, mère et enfant, se rendent à Novorossiïsk.
C’est à Novorossiïsk qu’elle se rend, auprès de son mari, tandis que le petit dans ses bras n’arrête pas de crier. Il crie et pleure comme un catéchumène. Sûrement est-il malade. Un mal à son petit ventre l'aura rattrapé en route. Ou bien a-t-il mangé quelque chose de mal cuit, ou alors c’est ce qu’il a bu. En tout cas, il tombe malade en chemin. Alors il hurle.
En un mot, le bambin ne comprend pas ce qui lui arrive et pourquoi son estomac le tiraille. Quel âge a-t-il ? Peut-être deux ans, trois maximum. Sans les connaître intimement, il est toujours difficile de déterminer l'âge de pareils petits objets. Dans le wagon, lui seul, apparemment, est un brave petit Octobriste², portant fièrement son bavoir rouge noué autour du cou.
Et maintenant, le petiot et sa petite maman se rendent à Novorossiïsk. Et en chemin vers Novorossiïsk, comme par un fait exprès, voilà qu’il est tombé malade.
Et à cause de ça, il pleurniche sans arrêt, ne se sent pas dans son assiette et demande sans cesse qu’on s’occupe de lui. Et bien sûr, il ne laisse ni trêve ni repos à sa mère. Elle ne peut s’en défaire ni même trouver le temps de dormir ou juste prendre un thé.
Alors que le train entre en gare de Lichny³, voilà qu’elle s'adresse aux autres passagers : - Je suis vraiment désolée, dit-elle, Pourriez-vous un moment veiller sur mon bébé ? Le temps qu’au moins je descende avaler une soupe. J’ai la langue qui me colle au palais. Et je n’en vois pas le bout. Moi, ajoute-t-elle, je me rends à Novorossiïsk auprès de mon mari…
Les passagers, bien sûr, essaient de ne pas voir d’où ça vient, détournent les yeux, ou bien se disent : « Non seulement il ne fait que geindre et hurler, voilà qu’en plus il faudrait s’en occuper ! » Ou alors ils pensent que sa maman devrait l’abandonner. Evidemment, ça dépend d’elle. Une autre saurait aisément s’y résoudre.
Et bien que cela ne se soit pas passé ainsi, et que la brave mère n’ait pas abandonné son enfant, les passagers, n’ayant aucune idée de la suite des événements, font montre d’une réticence certaine. En un mot, ils refusent.
Tout cela pour dire : ils s’en lavent les mains…
1- Novorossiïsk (Новороссийск), ville russe située au bord de la Mer noire.
2- ‘Les Petits Octobristes’ (Октябрята) était une organisation de jeunesse pour les enfants des écoles primaires de la 1re à la 3e année en Union soviétique. Après l'âge de neuf ans, en 3e année, les Petits Octobristes rejoignaient généralement l'organisation des Jeunes Pionniers.
3- Lykhny (Лихны) est un village d’Abkhazie situé non loin de la Mer noire. -
M. Zochtchenko – La pauvreté
‘lL communisme c’est le gouvernement des Soviets plus l’électrification de tout le pays’ V.I. Lénine, 1919 Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
La Pauvreté - Бе́дность
(1924/1925)
Ce petit récit, publié initialement dans les années 1920, sera repris et largement remanié dans le ‘Livre bleu’ sous le titre ‘Dernier récit’ (Последний рассказ) - lire -, qui, comme son nom l’indique, conclut les anecdotes du Ve et dernier chapitre de l’ouvrage. Nous vous proposons ici ces deux versions apportant chacune un regard différent sur une affaire d’importance à l’époque dans la jeune Union soviétique : l’électrification. Car, pour reprendre les mots de Lénine, ‘le communisme c’est le gouvernement des Soviets plus l’électrification de tout le pays’ (Коммунизм — это есть советская власть плюс электрификация всей страны)¹…
Ны́нче, бра́тцы мои́, како́е са́мое мо́дное сло́во, а? Ны́нче са́мое что ни на есть мо́дное сло́во, коне́чно, электрифика́ция.
Де́ло э́то, не спо́рю, огро́мной ва́жности — Сове́тскую Росси́ю све́том освети́ть. Но и в э́том есть пока́ что свои́ нева́жные сто́роны. Я не говорю́, това́рищи, что плати́ть до́рого. Плати́ть недо́рого. Не доро́же де́нег. Я не об э́том говорю́. А во́т про что.
Жил я, това́рищи, в грома́дном до́ме. Дом весь шёл под кероси́ном. У кого́ копти́лка, у кого́ небольша́я ла́мпочка, у кого́ и нет ничего́ — попо́вской све́чкой све́тится. Беда́ пря́мо! А тут проводи́ть свет ста́ли.
Пе́рвым провёл уполномо́ченный. Ну, провёл и провёл. Мужчи́на он ти́хий, вида́ не пока́зывает. Но хо́дит всё-таки стра́нно и всё вре́мя заду́мчиво сморка́ется.
Но вида́ ещё не пока́зывает.
А тут дорога́я на́ша хозя́юшка Елизаве́та Игна́тьевна Про́хорова прихо́дит раз и предлага́ет кварти́ру освети́ть.
— Все, — говори́т,— прово́дят. И сам,— говори́т,— уполномо́ченный провёл.
Что ж! Ста́ли и мы проводи́ть.
Провели́, освети́ли — ба́тюшки-све́ты! Круго́м гниль и гнусь.
То, быва́ло, у́тром на рабо́ту уйдёшь, вечером я́вишься, чай попьёшь и спать. И ничего́ тако́го при кероси́не не ви́дно бы́ло. А тепе́рича зажгли́, смо́трим, тут ту́фля чья-то рва́ная валя́ется, тут обо́йки ото́драны и клочко́м торча́т, тут клоп ры́сью бежи́т — от све́та спаса́ется, тут тряпи́ца неизве́стно кака́я, тут плево́к, тут оку́рок, тут блоха́ резви́тся...
Ба́тюшки-све́ты! Хоть карау́л кричи́. Смотре́ть на тако́е зре́́лище гру́стно.
Канапе́, наприме́р, тако́е в на́шей ко́мнате стоя́ло. Я ду́мал, ничего́ себе́ канапе́ — хоро́шее канапе́. Сиде́л ча́сто на нём по вечера́м. А тепе́рича зажёг электри́чество — ба́тюшки-све́ты! Ну и ну! Ну и канапе́! Всё торчи́т, всё виси́т, всё изнутри́ ле́зет. Не могу́ сесть на тако́е канапе́ — душа́ протесту́ет.
Ну, ду́маю, не бога́то я живу́. Проти́вно на всё гляде́ть. Рабо́та из рук па́дает.
Вижу́, и хозя́юшка Елиза́вета Игна́тьевна хо́дит гру́стная, шурши́т у себя́ на ку́хне, прибира́ется.
— Чего́,— спра́шиваю,— во́зитесь, хозя́юшка? А она́ руко́й ма́шет.
— Я,— говори́т,— ми́лый челове́к, и не ду́мала, что так беднова́то живу́.
Взгляну́л я на хозя́йкино барахли́шко — действи́тельно, ду́маю, не гу́сто: гниль и гнусь, и тряпи́цы ра́зные. И всё э́то све́тлым све́том за́лито и в глаза́ броса́ется.
Стал я приходи́ть домо́й вро́де как ску́чный.
Приду́, свет зажгу́́, полюбу́юсь на ла́мпочку и ткнусь в ко́йку.
По́сле разду́мал, полу́чку получи́л, купи́л ме́лу, развёл и приступи́л к рабо́те. Обо́йки отодра́л, клопо́в вы́бил, паути́нки смёл, канапе́ убра́л, вы́красил, раздрако́нил — душа́ поёт и ра́дуется.
Но хоть и получи́лось хорошо́, да не дю́же. Зря и напра́сно я, брати́шечки, де́ньги ухло́пал — отре́зала хозя́йка провода́.
— Бо́льно,— говори́т,— беднова́то выхо́дит при све́те-то. Чего́,— говори́т,— э́такую бе́дность освеща́ть клопа́м на смех.
Я уж и проси́л, и до́воды приводи́л — ника́к.
— Съезжа́й,— говори́т,— с кварти́ры. Не жела́ю,— говори́т,— я со све́том жить. Нет у меня́ де́нег ремо́нты ремонти́ровать.
А легко́ ли съезжа́ть, това́рищи, ес́ли я на ремо́нт у́йму де́нег ухло́пал? Так и покори́лся.
Эх, бра́тцы, и свет хорошо́, да и со све́том пло́хо.
De nos jours, mes amis, quel est le mot qui revient sur toutes les lèvres, hein ? Le mot à la mode, c'est bien sûr l’électrification.
Certes, c’est là, sans conteste, une entreprise d’une importance capitale : éclairer la Russie soviétique. Mais même là, il y a pour l’instant des aspects peu reluisants. Je ne dis pas, camarades, que ça coûte cher. C'est bon marché. Pas plus cher que le reste. Ce n'est pas de ça dont je parle. Voici de quoi il en retourne...
J'habite, camarades, une immense maison où tout était éclairé jusqu’alors au pétrole. Certains avaient une lampe à huile, ou un petit lumignon, d'autres n’avaient rien – juste une chandelle. Quelle misère ! Et puis on nous a installé l'électricité.
Le camarade fonctionnaire a été le premier à en bénéficier. C’est comme ça. A le voir, c'est un homme tranquille. Mais il marche quand même bizarrement et se mouche tout le temps d’un air songeur.
Mais il n’en affiche rien...
Et puis un jour, voilà que se pointe notre chère logeuse, Elizaveta Ignatievna Prokhorova qui nous propose qu’on installe l’éclairage.
- Tout le monde s’y met, dit-elle. Et le camarade fonctionnaire lui-même l’a installé, insiste-t-elle.
Eh bien, nous aussi, on s’y est mis.
On l'a branché, on a allumé et... oh là là, mes aïeux ! de la crasse et de la pourriture partout.
Avant, tu partais travailler le matin, le soir tu rentrais, tu buvais ton thé et hop ! au dodo. Et avec le kérosène, on n’y voyait rien à redire. Mais maintenant, quand on allume, qu’est-ce qu’on découvre ? une vieille savate qui traîne, le papier peint déchiré qui pend en lambeaux, une punaise de lit qui se taille dare-dare fuyant la lumière ; là, un chiffon on ne sait pas de quoi, ici, un crachat, un mégot, plus loin une puce qui folâtre…
Dieu du ciel ! Comme c’est triste à voir. Juste à crier son désespoir.
Par exemple, le canapé qui était dans notre chambre. Je me disais : pas mal ce canapé ! Je m'asseyais souvent dessus le soir. Mais maintenant, je branche l'électricité et… ah là là ! mais c’est quoi ce canapé ! Tout sort de ses entrailles, tout dépasse, tout pendouille. Impossible de poser mes fesses sur un tel canapé – mon âme s’indigne et proteste.
C’est là que je me rends compte que je ne vis pas dans le luxe. C'est écœurant de contempler tout ça. Le courage me tombe des mains.
Je vois aussi Elizaveta Ignatievna, notre logeuse, qui déambule tristement, fouinant dans la cuisine, faisant du rangement.
- Qu'est-ce que vous bricolez, logeuse ? que je lui demande, et elle de me faire un geste de la main : - Mon brave homme, me répond-elle, je n'aurais jamais cru que je vivais aussi misérablement.
Je jette un coup d'œil à tout son bric-à-brac – et, en effet, je me dis, c’est la ruine : de la pourriture, de la crasse, divers chiffons. Et tout cela inondé de lumière à vous crever les yeux !
Depuis, c’était chaque fois un peu chagrin que je regagnais mes pénates. Allumant la lumière, je toisais un moment l'ampoule, puis m'enfouissais sous ma couette.
Ensuite, je me suis ravisé. Avec l’argent de ma paye, j’ai acheté de la chaux, je l’ai délayée et me suis retroussé les manches. J’ai arraché le papier peint, exterminé les punaises de lit, balayé les toiles d'araignée, j’ai remisé le canapé puis l’ai repeint et astiqué. L’âme réjouie, mon cœur chantait.
Mais si le résultat était convenable, tout ne fut pas comme espéré. Mes doux amis, c’est pour des prunes que j’ai claqué mon oseille. Elizaveta Ignatievna, notre logeuse, décida de couper le jus.
- Ça me rend malade, dit-elle. Quand j’allume la lumière, tout paraît si misérable ! Pourquoi éclairer un tel dénuement ? Pour se donner en spectacle aux punaises ?
J’ai supplié, avancé tous les arguments — rien n’y a fait.
- Déménagez, m’a-t-elle répondu, allez loger ailleurs. Moi, je ne veux pas vivre la lumière allumée. Et je n'ai pas d'argent pour entreprendre des travaux chez moi.
Déménager ? facile à dire, camarades, après que j'ai eu claqué mon pognon à rénover. Alors je me suis résigné.
Qu’en conclure, mes frères ? La lumière, c'est bien, mais l’allumer, c'est mal.
1- Discours au 8e Congrès des Soviets, 1919. de Vladimir Ilitch Oulianov, dit Lénine. Lire aussi : ‘Lénine et l’éducation’ (1920).
