En mauvaise compagnie – Chapitre 8 (01)

Petites nouvelles russes - En mauvaise compagnie - La mauvaise compagnie
La mauvaise compagnie m'avait adopté : j'étais des leurs...

В дурном обществе – En mauvaise compagnie

 

Осенью (VIII.1) L’automne

Близилась осень. В поле шла жатва, листья на деревьях желтели. Вместе с тем наша Маруся начала прихварывать.

Она ни на что не жаловалась, только всё худела; лицо её всё бледнело, глаза потемнели, стали больше, веки приподнимались с трудом.

Теперь я мог приходить на гору, не стесняясь тем, что члены «дурного общества» бывали дома. Я совершенно свыкся с ними и стал на горе своим человеком.

— Ты славный хлопец и когда-нибудь тоже будешь генералом, — говаривал Туркевич.

Тёмные молодые личности делали мне из вяза луки и самострелы; высокий штык-юнкер с красным носом вертел меня на воздухе, как щепку, приучая к гимнастике. Только «профессор» по-всегдашнему был погружен в какие-то глубокие соображения, а Лавровский в трезвом состоянии вообще избегал людского общества и жался по углам.

Все эти люди помещались отдельно от Тыбурция, который занимал «с семейством» описанное выше подземелье. Остальные члены «дурного общества» жили в таком же подземелье, побольше, которое отделялось от первого двумя узкими коридорами. Свету здесь было меньше, больше сырости и мрака. Вдоль стен кое-где стояли деревянные лавки и обрубки, заменявшие стулья. Скамейки были завалены какими-то лохмотьями, заменявшими постели. В середине, в освещённом месте, стоял верстак, на котором по временам пан Тыбурций или кто-либо из тёмных личностей работали столярные поделки; был среди «дурного общества» и сапожник, и корзинщик, но, кроме Тыбурция, все остальные ремесленники были или дилетанты, или же какие-нибудь заморыши, или люди, у которых, как я замечал, слишком сильно тряслись руки, чтобы работа могла идти успешно. Пол этого подземелья был закидан стружками и всякими обрезками; всюду виднелись грязь и беспорядок, хотя по временам Тыбурций за это сильно ругался и заставлял кого-нибудь из жильцов подмести и хотя сколько-нибудь убрать это мрачное жильё. Я не часто заходил сюда, так как не мог привыкнуть к затхлому воздуху, и, кроме того, в трезвые минуты здесь имел пребывание мрачный Лавровский. Он обыкновенно или сидел на лавочке, спрятав лицо в ладони и раскидав свои длинные волосы, или ходил из угла в угол быстрыми шагами. От этой фигуры веяло чем-то тяжёлым и мрачным, чего не выносили мои нервы. Но остальные сожители-бедняги давно уже свыклись с его странностями. Генерал Туркевич заставлял его иногда переписывать набело сочиняемые самим Туркевичем прошения и кляузы для обывателей или же шуточные пасквили, которые потом развешивал на фонарных столбах. Лавровский покорно садился за столик в комнате Тыбурция и по целым часам выводил прекрасным почерком ровные строки. Раза два мне довелось видеть, как его, бесчувственно пьяного, тащили сверху в подземелье. Голова несчастного, свесившись, болталась из стороны в сторону, ноги бессильно тащились и стучали по каменным ступенькам, на лице виднелось выражение страдания, по щекам текли слёзы. Мы с Марусей, крепко прижавшись друг к другу, смотрели на эту сцену из дальнего угла; но Валек совершенно свободно шнырял между большими, поддерживая то руку, то ногу, то голову Лавровского.

Всё, что на улицах меня забавляло и интересовало в этих людях, как балаганное представление, — здесь, за кулисами, являлось в своём настоящем, неприкрашенном виде и тяжело угнетало детское сердце.

Тыбурций пользовался здесь непререкаемым авторитетом. Он открыл эти подземелья, он здесь распоряжался, и все его приказания исполнялись. Вероятно, поэтому именно я не припомню ни одного случая, когда бы кто-либо из этих людей, несомненно потерявших человеческий облик, обратился ко мне с каким-нибудь дурным предложением. Теперь, умудрённый прозаическим опытом жизни, я знаю, конечно, что там был мелкий разврат, грошовые пороки и гниль. Но когда эти люди и эти картины встают в моей памяти, затянутые дымкой прошедшего, я вижу только черты тяжёлого трагизма, глубокого горя и нужды.

Детство, юность — это великие источники идеализма!

Petites nouvelles russes - En mauvaise compagnie - Mes amis du souterrain

L'automne approchait. Déjà on moissonnait les champs. Sur les arbres, les feuilles jaunissaient. C’est à cette époque que notre Maroussia tomba malade.

Elle ne se plaignait de rien, juste elle maigrissait ; son visage perdait ses dernières couleurs, ses paupières peinaient à rester ouvertes, son regard s’obscurcissait, ses yeux paraissaient plus grands encore.

Maintenant, je pouvais monter à la vieille chapelle quand je voulais. Les membres de la "mauvaise compagnie" m’avaient adopté. Je ne les craignais plus : j’avais trouvé ma place parmi eux, j’étais des leurs.

- Tu es un brave garçon et un jour toi aussi tu seras général, me disait Turkévitch.

Certains parmi les plus jeunes au sein de cette sombre société m’avaient confectionné un arc et des flèches. Zaoussaïlov, le junker au gros nez violacé, me soulevait de terre puis me faisait tournoyer en l’air comme une toupie afin de m’exercer à la gymnastique. Seul le Professeur restait, comme d’habitude, plongé dans le tréfonds de ses élucubrations sans fin. Dans un autre coin, lorsqu’il n’était pas ivre, se pelotonnait Lavrovski, toujours aussi réfractaire au monde des humains.

Tous ces êtres avaient trouvé logis sous les ruines de la vieille chapelle. Tibour et sa petite famille vivaient dans une partie indépendante, plus lumineuse, reliée au reste des souterrains par deux couloirs étroits. Les autres partageaient la même crypte, vaste, obscure et envahie d’humidité. Le long des parois, ici et là, des souches faisaient office de chaises. Des banquettes de bois sur lesquelles on avait entassé de vieilles nippes leur servaient de lits.

Dans un endroit un peu moins sombre, il y avait un établi sur lequel de temps en temps Pan Tibour ou l'un ou l’autre de ses obscurs acolytes menuisaient. J’y croisais aussi un cordonnier et un vannier, mais, à l'exception de Tibour, tous étaient des traîne-savates, des espèces de gringalets. Beaucoup, comme je le remarquais, avaient les mains qui tremblaient trop pour jamais pouvoir venir à bout d’une quelconque besogne.

Le sol était jonché de chutes de bois et de toutes sortes de résidus. Partout on ne voyait que saleté et désordre, bien que parfois Tibour, maudissant tout son monde, obligeât l'un ou l’autre des locataires du souterrain à balayer et à nettoyer quelque peu l'obscure demeure.

Je ne pouvais m'habituer à l’air vicié de ces souterrains ; je répugnais à trop y descendre. De plus, c’est là aussi, dans ses minutes de rare sobriété, que le sombre Lavrovski se blottissait. Il restait généralement les fesses posées sur un banc, cachant son visage dans ses mains, écartant sa longue tignasse, ou bien il déambulait, allant et venant, d'un coin à l'autre, d’un pas rapide. Quelque chose de lourd et de ténébreux débordait de son être, quelque chose que mes nerfs ne pouvaient supporter - contrairement à ses comparses qui depuis longtemps s’étaient habitués à ses bizarreries.

Le général Turkévitch l’obligeait parfois à recopier des pétitions et des diatribes calomnieuses – des pamphlets aussi - qu’il avait lui-même rédigés - des libelles destinés aux bonnes gens de Kniagè-Véno -, et qu'il allait ensuite accrocher aux lampadaires des rues. Lavrovski s’asseyait alors docilement à la table de Tibour et pendant des heures les recopiait, ligne après ligne, de son écriture délicate.

Une ou deux fois, il me fut donné de voir comment, ivre-mort, on l’avait ramené d’en ville, tête pendante, oscillant d'un côté à l'autre, ses jambes impuissantes se traînant sur les marches de pierre. Son visage, accablé de souffrance, dégoulinait de larmes. Maroussia et moi, serrés l'un contre l'autre, regardions cette scène, nous tenant immobiles, dans un coin, le plus loin possible, pendant que Valek, se mêlant aux plus grands, soutenait soit un bras, soit une jambe, soit la tête de l’infortuné.

Tout ce qui auparavant dans les rues de Kniagè-Véno m'amusait chez ces êtres et qui, telle une comédie farfelue, attisait ma curiosité, se révélait ici, dans les coulisses, sous son vrai jour, sans fioriture aucune. Et ce spectacle affligeait mon cœur d’enfant.

Tibour jouissait en ces lieux d'une autorité incontestée. C’est lui qui avait inauguré ce logis de fortune souterrain, c’est lui qui ordonnait, et tous ses ordres étaient exécutés. C'est probablement la raison pour laquelle je ne me souviens pas d’une fois où l’une de ces créatures sans plus d’apparence humaine eût montré quelque mauvaise intention à mon égard.

A présent, sagesse et expérience aidant, je sais, bien sûr, qu'il y avait là de la racaille, des vices bon marché et de la pourriture. Mais lorsque ces scènes de vie et le visage de ces gueux me reviennent en mémoire, surgis des brumes du passé, je n’y revois que les marques de lourdes tragédies, de profonds chagrins et de dénuement.

L'enfance et la jeunesse sont de grandes sources qui nourrissent l’idéalisme !