En mauvaise compagnie – Chapitre 5 (03)

Petites nouvelles russes - En mauvaise compagnie - Maroussia, Valek et moi dans le petit cimetière
Maroussia, Valek et moi dans le petit cimetière

В дурном обществе – En mauvaise compagnie

 

Знакомство продолжается
(V.3)
Mes nouveaux amis

Это было для меня загадкой, страшнее всех призраков старого за́мка. Как ни ужасны были турки, томившиеся под землёю, как ни грозен старый граф, усмирявший их в бурные ночи, но все они отзывались старою сказкой. А здесь что-то неведомо-страшное было налицо. Что-то бесформенное, неумолимое, твёрдое и жестокое, как камень, склонялось над маленькою головкой, высасывая из неё румянец, блеск глаз и живость движений. «Должно быть, это бывает по ночам», — думал я, и чувство щемящего до боли сожаления сжимало мне сердце.

Под влиянием этого чувства я тоже умерил свою резвость. Применяясь к тихой солидности нашей дамы, оба мы с Валеком, усадив её где-нибудь на траве, собирали для неё цветы, разноцветные камешки, ловили бабочек, иногда делали из кирпичей ловушки для воробьёв. Иногда же, растянувшись около неё на траве, смотрели в небо, как плывут облака высоко над лохматою крышей старой «каплицы», рассказывали Марусе сказки или беседовали друг с другом.

Эти беседы с каждым днём все больше закрепляли нашу дружбу с Валеком, которая росла, несмотря на резкую противоположность наших характеров. Моей порывистой резвости он противопоставлял грустную солидность и внушал мне почтение своею авторитетностью и независимым тоном, с каким отзывался о старших. Кроме того, он часто сообщал мне много нового, о чём я раньше и не думал.

Слыша, как он отзывается о Тыбурции, точно о товарище, я спросил:

— Тыбурций тебе отец?
— Должно быть, отец, — ответил он задумчиво, как будто этот вопрос не приходил ему в голову.
— Он тебя любит?
— Да, любит, — сказал он уже гораздо увереннее. — Он постоянно обо мне заботится и, знаешь, иногда он целует меня и плачет…
— И меня любит и тоже плачет, — прибавила Маруся с выражением детской гордости.
— А меня отец не любит, — сказал я грустно. — Он никогда не целовал меня... Он нехороший.
— Неправда, неправда, — возразил Валек, — ты не понимаешь. Тыбурций лучше знает. Он говорит, что судья — самый лучший человек в городе, и что городу давно бы уже надо провалиться, если бы не твой отец, да ещё поп, которого недавно посадили в монастырь, да еврейский раввин. Вот из-за них троих…
— Что из-за них?
— Город из-за них ещё не провалился, — так говорит Тыбурций, — потому что они ещё за бедных людей заступаются... А твой отец, знаешь... он засудил даже одного графа…
— Да, это правда... Граф очень сердился, я слышал.
— Ну, вот видишь! А ведь графа засудить не шутка.
— Почему?
— Почему? — переспросил Валек, несколько озадаченный... — Потому что граф — не простой человек... Граф делает, что хочет, и ездит в карете, и потом... у графа деньги; он дал бы другому судье денег, и тот бы его не засудил, а засудил бы бедного.
— Да, это правда. Я слышал, как граф кричал у нас в квартире: «Я вас всех могу купить и продать!»
— А судья что?
— А отец говорит ему: «Подите от меня вон!»
— Ну вот, вот! И Тыбурций говорит, что он не побоится прогнать богатого, а когда к нему пришла старая Иваниха с костылём, он велел принести ей стул. Вот он какой! Даже и Туркевич не делал никогда под его окнами скандалов.

Это была правда: Туркевич во время своих обличительных экскурсий всегда молча проходил мимо наших окон, иногда даже снимая шапку.

Всё это заставило меня глубоко задуматься. Валек указал мне моего отца с такой стороны, с какой мне никогда не приходило в голову взглянуть на него: слова Валека задели в моём сердце струну сыновней гордости; мне было приятно слушать похвалы моему отцу, да ещё от имени Тыбурция, который «всё знает»; но, вместе с тем, дрогнула в моём сердце и нота щемящей любви, смешанной с горьким сознанием: никогда этот человек не любил и не полюбит меня так, как Тыбурций любит своих детей.

Petites nouvelles russes - En mauvaise compagnie - Valek et moi

Cette histoire de pierre grise était un mystère pour moi, un mystère qui m’apparaissait plus terrible encore que tous les fantômes du vieux château. Peu importait à quel point les Turcs qui languissaient sous terre pouvaient être terrifiants, peu importait l’ombre redoutable du vieux comte en son manoir lorsqu’il menait croisade, les soirs de bataille ! Tout cela n’était que l’écho de vieilles légendes. Mais là, en ce moment, présentement, il y avait quelque chose d'inconnu et d’effrayant. Quelque chose d'informe, d'implacable, de dur et de cruel, comme une pierre, une pierre qui se penchait sur cette petite tête, sur Maroussia, aspirant les couleurs de son visage, l'éclat de ses yeux, dévorant la vivacité de ses mouvements. ‘Cela doit se passer la nuit’, pensai-je, et un oppressant sentiment de douleur m’étreignait le cœur.

Cela fit que par la suite j’appris à tempérer mon humeur remuante, m’appliquant à être plus tranquille et attentif à l’égard de notre petite princesse. Nous l’installions sur l’herbe Valek et moi, puis nous allions cueillir pour elle des fleurs, lui rapportions des cailloux colorés, attrapions des papillons, fabriquions parfois des pièges à moineaux...

Parfois aussi, allongés sur l'herbe auprès d'elle, nous regardions le ciel et les nuages qui passaient au-dessus du toit hirsute, couvert de broussailles, de l'ancienne chapelle. Nous lui racontions des histoires, des contes de fées ou bien, tout simplement, nous bavardions.

Ces conversations renforcèrent chaque jour un peu plus notre amitié bien que Valek et moi eussions des caractères fort différents. А mon espiègle impétuosité il opposait son humeur, souvent triste, et son assurance ; il m'inspirait le respect par son autorité et la façon toute personnelle dont il parlait des plus âgés, m’apprenant bien des choses auxquelles je n’avais jamais songé auparavant.

***

En entendant la manière dont Valek parlait de Pan Tibour, comme s’il s’agissait d’un copain, un jour je lui demandai :
Tibour, c’est ton père ?
– Oui, il doit l’être, répondit-il pensivement, comme si la question ne lui avait jamais traversé l'esprit.
Et il t’aime ?
– Oui, il m’aime, dit-il cette fois-ci sur un ton plus affirmatif. Il se soucie constamment de moi et, tu sais, parfois il m'embrasse et il pleure...
Et moi aussi il m'aime beaucoup et il pleure, ajouta Maroussia avec une expression de fierté toute enfantine.
Moi, mon père il ne m'aime pas, dis-je tristement. Il ne m'a jamais pris dans ses bras… Il n’est pas gentil.
Ça c’est pas possible, c’est pas vrai, objecta Valek. Tu n’en sais rien ! Tibour, qui lui connaît bien les choses, dit que le pan juge, ton père, est la meilleure personne de la ville ; que la ville aurait sombré depuis longtemps sans lui - ainsi que sans le prêtre qu’on a récemment envoyé dans un monastère, et sans le rabbin aussi. A cause d'eux…
– A cause d'eux quoi ?
– Oui, « si la ville n'a pas sombré c’est à cause d'eux », c’est comme ça que parle Tibour, parce que eux, ils défendent toujours les pauvres... Et ton père, tu sais, eh bien ! il a même fait condamner le comte !
Oui, ça c'est vrai... Même que le comte était très en colère ; je l’ai entendu.
– Ah ! tu vois maintenant ! Et ce n'est pas une mince affaire que de poursuivre un comte !
– Pourquoi ?
– Pourquoi ?… répéta Valek, un peu perplexe... Eh bien, euh... c’est qu’un comte c'est pas une personne ordinaire... Un comte fait ce qu'il veut, un comte ça monte en calèche. Et puis... le comte, lui, il a des sous… A un autre juge que ton père, il aurait offert de l'argent, et il n’aurait pas été condamné ; à sa place c’est un pauvre qu’on aurait accusé.
– Oui c'est exact, reconnus-je : le comte est même venu chez nous : « Je peux tous vous acheter et vous vendre ! », a-t-il crié.
– Et ton père, il a dit quoi ?
– Mon père lui a répondu : « Fichez immédiatement le camp de chez moi ! »
Ah, tu vois ! Tu vois ! Et Tibour dit que le pan juge ton père, il craint pas de poursuivre les riches, et même que quand la vieille Ivanikha est venue sur ses béquilles, il a ordonné qu’on lui apporte une chaise ! Tu vois quel sacré caractère il a ! Turkévitch lui-même n'a jamais fait de scandale sous vos fenêtres.

Ça aussi c’était vrai : Turkévitch, lors de ses processions vindicatives, passait toujours silencieusement devant notre logis, ôtant même parfois sa chapka…

Tout cela me fit profondément réfléchir. Valek venait de me décrire mon père sous un aspect totalement nouveau. Ses paroles avaient fait vibrer dans mon âme la corde de la fierté filiale. J’étais heureux d'entendre des louanges sur lui, surtout venant de Tibour, le ‘pan-qui-sait-tout’. Mais, en même temps, une note à la fois d'amour déçu et d’amertume étreignit mon cœur : mon père, lui, jamais ne m'avait aimé et je savais que jamais il ne saurait m’aimer comme Tibour aimait Valek et Maroussia.