-
Branle-bas de combat – V.4 – Les Voiles écarlates
Paul Gen, Le violoncelliste - vers 1950-1955 Алые паруса
Les voiles écarlates
Боевые проготовления
(V.4)
Branle-bas de combat
Paul Gen, Le flûtiste - vers 1950-1955 — Ба, да это ты, Циммер! — сказал ему Грэй, признавая скрипача, который по вечерам веселил своей прекрасной игрой моряков, гостей трактира «Деньги на бочку». — Как же ты изменил скрипке?
— Досточтимый капитан, — самодовольно возразил Циммер, — я играю на всём, что звучит и трещит. В молодости я был музыкальным клоуном. Теперь меня тянет к искусству, и я с горем вижу, что погубил незаурядное дарование. Поэтому-то я, из поздней жадности, люблю сразу двух: виолу и скрипку. На виолончели играю днём, а на скрипке по вечерам, то есть как бы плачу, рыдаю о погибшем таланте. Не угостите ли винцом, а? Виолончель — это моя Кармен, а скрипка…
— Ассоль, — сказал Грэй.Циммер не расслышал.
— Да, — кивнул он, — соло на тарелках или медных трубочках — другое дело. Впрочем, что мне?! Пусть кривляются паяцы искусства — я знаю, что в скрипке и виолончели всегда отдыхают феи.— А что скрывается в моём «тур-люр-лю»? — спросил подошедший флейтист, рослый детина с бараньими голубыми глазами и белокурой бородой. — Ну-ка, скажи?
— Смотря по тому, сколько ты выпил с утра. Иногда — птица, иногда — спиртные пары."Eh bien, Zimmer qu’est-ce que tu fais là !? s’exclama Grey, reconnaissant le violoniste qui le soir amusait de son instrument les marins à la taverne de ‘L’Argent content’. Tu as donc échangé ton violon ?"
"Honorable Capitaine, objecta Zimmer avec hauteur, je joue de tout ce qui sonne et résonne. Quand j'étais jeune, j'étais un clown-musicien. Maintenant que je me sens l’âme d’un artiste, je me rends compte avec peine que j'ai dilapidé un talent peu ordinaire. C'est pourquoi, avec avidité, pour rattraper le temps perdu, j'aime deux instruments à la fois. Je joue du violoncelle le jour et du violon la nuit, c'est ainsi qu’en quelque sorte je me console, pleurant sur mon talent gâché... (Dites, vous nous paierez bien un coup à boire ? glissa-t-il.) ...Le violoncelle est ma Carmen, et le violon ma…"
"Solène...", dit Grey.
Zimmer, qui avait mal entendu, acquiesça : "Oui, dit-t-il, c’est cela : mаis un solo de cymbales ou sur les tuyaux de cuivre c’est une toute autre affaire ! Et d’ailleurs, qu’importe ? Qu’on laisse donc les pitres et les bouffons faire la grimace : je sais moi que sur l’âme d’un violon ou d’un violoncelle, les fées viennent toujours se poser…"
"Et qu'est-ce qui se cache dans mon ‘turlututu’ à moi ?" demanda le flûtiste, un grand escogriffe aux yeux bleus de bélier et à la barbe rousse. "– Eh bien, dis-le moi ?… – Ça dépend de ce que tu as bu le matin, lui répondit Zimmer. Parfois - un oiseau, et parfois… seulement des vapeurs d’alcool !"
Художник / Illustration : Наталья Салиенко — Капитан, это мой компаньон Дусс; я говорил ему, как вы сорите золотом, когда пьёте, и он заочно влюблён в вас.
— Да, — сказал Дусс, — я люблю жест и щедрость. Но я хитёр, не верьте моей гнусной лести.
— Вот что, — сказал, смеясь, Грэй, — у меня мало времени, а дело не терпит. Я предлагаю вам хорошо заработать. Соберите оркестр, но не из щёголей с парадными лицами мертвецов, которые в музыкальном буквоедстве или — что ещё хуже — в звуковой гастрономии забыли о душе музыки и тихо мертвят эстрады своими замысловатыми шумами, — нет. Соберите своих, заставляющих плакать простые сердца кухарок и лакеев, соберите своих бродяг. Море и любовь не терпят педантов. Я с удовольствием посидел бы с вами, и даже не за одной бутылкой, но нужно идти. У меня много дела. Возьмите это и пропейте за букву А. Если вам нравится моё предложение, приезжайте по вечеру на «Секрет»; он стоит неподалёку от головной дамбы.— Согласен! — вскричал Циммер, зная, что Грэй платит, как царь. — Дусс, кланяйся, скажи «да» и верти шляпой от радости! Капитан Грэй хочет жениться!
— Да, — просто сказал Грэй. — Все подробности я вам сообщу на «Секрете». Вы же...
— За букву А! — Дусс, толкнув локтем Циммера, подмигнул Грэю. — Но... как много букв в алфавите! Пожалуйте что-нибудь и на фиту…Грэй дал ещё денег. Музыканты ушли. [...]
"Capitaine, je vous présente mon camarade Duss. Je lui ai dit un jour comment vous jetiez votre argent par les fenêtres quand vous avez bu, et depuis, je crois qu’il est tombé amoureux de vous... par contumace !"
"Oui, confirma Duss, j'aime les gens généreux et magnanimes. ...Mais surtout n’allez pas croire en ma vile flatterie : je suis un rusé !..."
"C'est que, dit Grey en riant, j'ai peu de temps : des affaires m’appellent. Ecoutez : je vous propose de gagner pas mal d'argent... Trouvez-moi un orchestre, mais attention ! pas des collets montés au faciès de croque-morts, pas de ceux qui versent dans un académisme pédant ou, pire encore, dans les flonflons de banquet et qui, ayant oublié que la musique a une âme, assassinent les estrades à coups de trilles et de doubles croches. Non ! rassemblez vos amis musiciens : ceux qui savent faire pleurer le cœur simple des cuisinières et des laquais, rassemblez vos vagabonds ! La mer comme l'amour ne supportent pas les freluquets !
"...Je m’assiérais bien avec vous pour vider bien plus qu’une bouteille, conclut-il, mais je dois y aller. J'ai beaucoup à faire. Si ça vous tente, rejoignez-moi ce soir sur mon navire, Le Secret - il mouille non loin du grand môle. Là je vous expliquerai tout de A à Z. Prenez ceci et buvez déjà pour la lettre A."
"Quant à moi, je suis d'accord !" s’écria Zimmer, sachant que Grey les paierait royalement. "Duss, incline-toi ! Approuve et réjouis-toi ! Le capitaine Grey est A...moureux !"
"Oui, répondit simplement Grey. Je vous en dirai plus quand vous serez à bord et vous..."
"Pour la lettre A ! s’exclama Duss, en donnant un grand coup de coude à Zimmer ; puis, faisant un clin d'œil à Grey, il ajouta : "Mais il y a tellement de lettres dans l'alphabet ! Allez, s'il vous plaît, encore un petit quelque chose, ...pour toutes les autres…"
Grey leur laissa encore quelques pièces, et ils se séparèrent.
-
Branle-bas de combat – V.3 – Les Voiles écarlates
Художник / Illustration :
Михаил Абрамович БычковАлые паруса – Les voiles écarlates
Боевые проготовления
(V.3)
Branle-bas de combat[Грей только что вышел из лавки, где купил две тысячи метров алого шёлка ...]
[…] Тем временем через улицу от того места, где была лавка, бродячий музыкант, настроив виолончель, заставил её тихим смычком говорить грустно и хорошо; его товарищ, флейтист, осыпал пение струи лепетом горлового свиста; простая песенка, которой они огласили дремлющий в жаре двор, достигла ушей Грэя, и тотчас он понял, что следует ему делать дальше. Вообще все эти дни он был на той счастливой высоте духовного зрения, с которой отчётливо замечались им все намёки и подсказы действительности; услыша заглушаемые ездой экипажей звуки, он вошёл в центр важнейших впечатлений и мыслей, вызванных, сообразно его характеру, этой музыкой, уже чувствуя, почему и как выйдет хорошо то, что придумал. Миновав переулок, Грэй прошёл в ворота дома, где состоялось музыкальное выступление. К тому времени музыканты собрались уходить; высокий флейтист с видом забитого достоинства благодарно махал шляпой тем окнам, откуда вылетали монеты. Виолончель уже вернулась под мышку своего хозяина; тот, вытирая вспотевший лоб, дожидался флейтиста.
Grey vient de quitter la boutique où il a acheté deux mille mètres de soie écarlate...
Entre temps, non loin de là, un musicien de rue s’était installé. Il avait accordé son violoncelle et le laissait fredonner sa douce complainte. Son camarade, un flûtiste, y rajoutait les gazouillis de son instrument. La musique, toute simple, qu’ils interprétaient dans la rue somnolente de chaleur, parvint aux oreilles de Grey, et il sut immédiatement ce qu'il avait à faire.
Il s’était ces derniers jours élevé à cette hauteur d’esprit où un homme a une vision claire de tous les indices et de toutes les suggestions que la vie distille discrètement. En entendant cette musique noyée dans les bruits de la ville, il sentit au fond de lui combien elle s’accordait à son caractère, pressentant déjà pourquoi le plan qu'il avait imaginé ne pouvait que réussir.
Traversant la ruelle, il se dirigea vers la porte cochère d’où lui parvenait le petit concert. Les musiciens étaient sur le point de partir : le grand flûtiste, avec retenue et dignité, agitait son chapeau pour remercier ceux qui, de leur fenêtre, avaient bien voulu leur jeter quelques pièces. Le violoncelliste, en attendant son collègue, tenait son instrument sous le bras tout en s’essuyant le front de chaleur.
Reconnaissant un des musiciens, Grey s’approcha d’eux...
-
Branle-bas de combat – V.2 – Les Voiles écarlates
Алые паруса – Les voiles écarlates
Боевые приготовления (V.2) Branle-bas de combat
Теперь он [Грей] действовал уже решительно и спокойно, до мелочи зная всё, что предстоит на чудном пути. Каждое движение — мысль, действие — грели его тонким наслаждением художественной работы. Его план сложился мгновенно и выпукло. Его понятия о жизни подверглись тому последнему набегу резца, после которого мрамор спокоен в своём прекрасном сиянии.
Грэй побыл в трёх лавках, придавая особенное значение точности выбора, так как мысленно видел уже нужный цвет и оттенок. В двух первых лавках ему показали шелка базарных цветов, предназначенные удовлетворить незатейливое тщеславие; в третьей он нашёл образцы сложных эффектов. Хозяин лавки радостно суетился, выкладывая залежавшиеся материи, но Грэй был серьёзен, как анатом. Он терпеливо разбирал свёртки, откладывал, сдвигал, развёртывал и смотрел на свет такое множество алых полос, что прилавок, заваленный ими, казалось, вспыхнет. На носок сапога Грэя легла пурпурная волна; на его руках и лице блестел розовый отсвет.
Роясь в лёгком сопротивлении шёлка, он различал цвета: красный, бледнo-розовый и розовый тёмный; густые закипи вишнёвых, оранжевых и мрачно-рыжих тонов; здесь были оттенки всех сил и значений, различные в своём мнимом родстве, подобно словам: «очаровательно» — «прекрасно» — «великолепно» — «совершенно»; в складках таились намёки, недоступные языку зрения, но истинный алый цвет долго не представлялся глазам нашего капитана; что приносил лавочник, было хорошо, но не вызывало ясного и твёрдого «да». Наконец один цвет привлёк обезоруженное внимание покупателя; он сел в кресло к окну, вытянул из шумного шёлка длинный конец, бросил его на колени и, развалясь, с трубкой в зубах, стал созерцательно неподвижен.
Этот совершенно чистый, как алая утренняя струя, полный благородного веселья и царственности цвет являлся именно тем гордым цветом, какой разыскивал Грэй. В нем не было смешанных оттенков огня, лепестков мака, игры фиолетовых или лиловых намёков; не было также ни синевы, ни тени, ничего, что вызывает сомнение. Он рдел, как улыбка, прелестью духовного отражения. Грэй так задумался, что позабыл о хозяине, ожидавшем за его спиной с напряжением охотничьей собаки, сделавшей стойку. Устав ждать, торговец напомнил о себе треском оторванного куска материи.
— Довольно образцов, — сказал Грэй, вставая, — этот шёлк я беру.
— Весь кусок? — почтительно сомневаясь, спросил торговец. Но Грэй молча смотрел ему в лоб, отчего хозяин лавки сделался немного развязнее. — В таком случае сколько метров?
Грэй кивнул, приглашая повременить, и высчитал карандашом на бумаге требуемое
количество.— Две тысячи метров. — Он с сомнением осмотрел полки. — Да, не более двух тысяч метров.
— Две? — сказал хозяин, судорожно подскакивая, как пружинный. — Тысячи?Метров? Прошу вас сесть, капитан. Не желаете взглянуть, капитан, образцы новых материй? Как вам будет угодно. Вот спички, вот прекрасный табак; прошу вас. Две тысячи... две тысячи по… — Он сказал цену, имеющую такое же отношение к настоящей, как клятва к простому «да», но Грэй был доволен, так как не хотел ни в чём торговаться. — Удивительный, наилучший шёлк, — продолжал лавочник, — товар вне сравнения, только у меня найдёте такой.Когда он, наконец, весь изошёл восторгом, Грэй договорился с ним о доставке, взяв на свой счёт издержки, уплатил по счёту и ушёл, провожаемый хозяином с почестями китайского короля. /.../
Grey a quitté Le Secret et a rejoint Liss...
A présent, son plan était évident. Il agissait de manière calme et déterminée, prévoyant dans les moindres détails tout ce qui l’attendait. Tel un artiste au travail, chacun de ses gestes, chacune de ses pensées, chacune de ses actions le remplissaient de plaisir. C’était comme si sa vie – ou plutôt l’idée qu’il s’en faisait –, après avoir subi les ultimes assauts du ciseau d’un sculpteur, se trouvait pareille à un marbre poli : splendide de sérénité, impeccable.
Il se rendit dans trois boutiques, accordant une attention particulière à la précision de son choix. Il savait exactement la couleur et la nuance qu’il désirait. Dans les deux premières, on lui montra des étoffes de soie aux couleurs vulgaires faites pour des goûts sans prétention ; dans la troisième, il remarqua des lots plus intéressants.
Alors que le commerçant s’affairait, tout en souriant, à étaler devant lui de vieux coupons hors d’âge, Grey, avec le sérieux d’un grand couturier, pris le temps d’évaluer chaque exemplaire, en sélectionnant certains, en délaissant d’autres. Il déroula les plus belles pièces et les examina à la lumière du jour. Le comptoir, inondé de tant d’éclats écarlates, semblait être en feu. Les mains et le visage de Grey brillaient d’ardents reflets qui, en vagues roses et pourpres, ruisselaient jusque sur le bout de sa botte.
Palpant chacune des soies, il en estima la finesse et la résistance, en discerna les nuances : rose pâle, rose foncé, noir-cerise, orange, rouge tendre, rouge foncé... Chacune ayant ses qualités propres, chacune pouvant être associée à des mots comme : ‘charmant’, ‘beau’, ‘magnifique’, ‘parfait’, chacune recelant dans ses plis des indices inaccessibles à la perception de l’œil, mais la vraie couleur écarlate – celle qu’il recherchait - longtemps se déroba. Ce que le commerçant lui montrait était certes convenable, mais ne provoquait pas chez lui un ‘oui’ ferme et définitif.
Enfin, un rouleau de soie attira son attention. Il s'assit dans un fauteuil, près de la fenêtre, et en tira plusieurs coudées qu’il jeta sur ses genoux. Puis se laissant aller en arrière contre le dossier du siège, un long moment, la pipe entre les dents, il resta ainsi, immobile et contemplatif.
C’était exactement la couleur que Grey recherchait. Une couleur parfaitement pure : pareille à un ruisseau matinal vermeil, pleine de joie et de fière noblesse. Elle brillait tel le charme d’un sourire, tel un trait d’esprit. En elle il n'y avait aucun mélange : ni feu, ni pétales de pavot, aucun jeu de nuances violettes ou lilas ; il n'y avait pas non plus de bleu ; en elle aucune ombre, aucun doute…
Il était si pensif qu'il en avait presque oublié le commerçant. Celui-ci patiemment attendait, à l’affût, tel un chien d’arrêt. Enfin, lassé de patienter, le marchand se rappela à lui en déchirant bruyamment un bout d’étoffe.
''J’en ai vu assez, lui dit Grey en se levant, Je prends cette soie...''
''Le rouleau entier ?...'' demanda le boutiquier, respectueusement dubitatif. Comme Grey, le regard un peu vague, demeurait silencieux, le commerçant se fit plus direct : ''Ou bien, dans ce cas, combien de mètres ?...''
Grey dodelina de la tête. Il demanda du papier et un crayon et se mit à calculer.
''Deux mille mètres...'' Il examina les étagères épris d’un doute. ''Oui, pas plus de deux mille mètres.''
"Deux mi... ?!, s’exclama le boutiquier comme mu par un ressort, …deux mille mètres ?! Veuillez vous rasseoir, Capitaine... Voudriez-vous jeter un œil, Capitaine : nous avons ici des échantillons de nouveaux tissus... Comme vous désirez… Puis-je vous offrir du tabac fin ?... Voici des allumettes... Je vous en prie... Deux mille mètres ! deux mille mètres…"
Il annonça un prix aussi honnête qu’un « oui » sortant de la bouche d’un menteur, mais Grey y consentit, puisqu'il ne voulait rien négocier.
"Incroyable... De la meilleure des soies..., continua le commerçant. Un produit incomparable ! vous n’en trouverez nulle part ailleurs de semblable…"
Lorsqu'il fut enfin remis de son enthousiasme, Grey et lui s’accordèrent sur la livraison, Grey prenant les frais à sa charge. Il paya la facture et sortit. Le vendeur l’accompagna jusque sur le seuil de sa boutique avec tous les honneurs dus à un roi de Chine.
-
Branle-bas de combat – V.1 – Les Voiles écarlates
Алые паруса – Les voiles écarlates
Глава пятая - Chapitre cinq
Боевые приготовления - Branle-bas de combat
Боевые приготовления (V.1) Branle-bas de combat
Художник / Illustration : Наталья Салиенко Когда Грэй поднялся на палубу «Секрета», он несколько минут стоял неподвижно, поглаживая рукой голову сзади на лоб, что означало крайнее замешательство. Рассеянность — облачное движение чувств — отражалась в его лице бесчувственной улыбкой лунатика. Его помощник, Пантен, шёл в это время по шканцам с тарелкой жареной рыбы; увидев Грея, он заметил странное состояние капитана.
— Вы, быть может, ушиблись? — осторожно спросил он. — Где были? Что видели? Впрочем, это, конечно, ваше дело. Маклер предлагает выгодный фрахт; с премией. Да что с вами такое?..
— Благодарю, — сказал Грэй, вздохнув, как развязанный. — Мне именно недоставало звуков вашего простого, умного голоса. Это как холодная вода.Пантен, сообщите людям, что сегодня мы поднимаем якорь и переходим в устье Лилианы, миль десять отсюда. Её течение перебито сплошными мелями. Проникнуть в устье можно лишь с моря. Придите за картой. Лоцмана не брать. Пока всё... Да, выгодный фрахт мне нужен как прошлогодний снег. Можете передать это маклеру. Я отправляюсь в город, где пробуду до вечера.
— Что же случилось?
— Решительно ничего, Пантен. Я хочу, чтобы вы приняли к сведению моё желание избегать всяких расспросов. Когда наступит момент, я сообщу вам, в чем дело. Матросам скажите, что предстоит ремонт, что местный док занят.
— Хорошо, — бессмысленно сказал Пантен в спину уходящего Грэя. — Будет исполнено.Хотя распоряжения капитана были вполне толковы, помощник вытаращил глаза и беспокойно помчался с тарелкой к себе в каюту, бормоча: «Пантен, тебя озадачили. Не хочет ли он попробовать контрабанды? Не выступаем ли мы под чёрным флагом пирата?» Но здесь Пантен запутался в самых диких предположениях. Пока он нервически уничтожал рыбу, Грэй спустился в каюту, взял деньги и, переехав бухту, появился в торговых кварталах Лисса.
Lorsque Grey monta à bord du Secret, il demeura immobile pendant quelques minutes, se frottant la nuque et montrant tous les signes d’une grande perplexité. Son inattention, la confusion de ses sentiments se lisaient sur son visage : il souriait benoîtement comme un somnambule. Son second, Panten, qui se tenait sur le pont, un plat de poisson frit dans les mains, remarqua l'étrange attitude du capitaine.
''– Vous ne vous sentez pas bien ? s’enquit-il prudemment. – ... – Où étiez-vous donc passé ? – ... – Quelque chose d’intéressant ? – ... – Bon, tout ça c’est votre affaire… Et, changeant de sujet : Le courtier vous propose un fret avantageux, il y aura une prime à la clé… – ... – Mais qu’avez-vous donc, Capitaine ?''
''Pardon Panten, soupira Grey d’un air détaché... Puis, se reprenant : Merci : me voilà bien réveillé ! comme après une bonne douche froide ! Votre voix pleine de bon sens et vos mots simples finissaient par me manquer !''
Il ajouta d’un ton décidé : ''Panten, dites à l’équipage qu'aujourd'hui même nous levons l'ancre et que nous nous dirigerons vers l'embouchure de la Liliana, à dix milles d'ici ! Son lit est encombré de bancs de sable, on ne peut y pénétrer que par la mer…. Allez, trouvez-moi une carte ! nous nous passerons de pilote. C’est tout pour l'instant... Ah oui, vous pourrez dire au courtier de ma part que je me fiche de son fret rentable comme de la dernière pluie !... Je vais en ville. J’y resterai jusqu'à ce soir.''
''– Qu’est-ce qui se passe ? interrogea le second. – Absolument rien, Panten. Je veux que vous preniez note de ma volonté sans poser de question. Le moment venu, je vous ferai savoir de quoi il en retourne. Dites simplement aux hommes qu’au port des réparations sont en cours et que le bassin de radoub est occupé."
"Fort bien, Capitaine, ajouta machinalement Panten alors que Grey déjà lui tournait le dos. Ce sera fait..."
Bien que les ordres de Grey fussent tout à fait raisonnables, son second, les yeux écarquillés, regagna ses quartiers, son assiette toujours entre les mains. "Panten, mon ami, te voilà bien perplexe ! marmonna-t-il. Voudrait-il s’essayer à la contrebande ? Allons-nous hisser le drapeau noir de la flibuste ?" Et tout en déchiquetant nerveusement son poisson frit, il se perdit dans les hypothèses les plus folles.
Grey descendit dans sa cabine, prit de l'argent et, après avoir traversé la baie, se rendit dans le quartier commerçant de Liss...
-
La veille – IV.11 – Les Voiles écarlates
Claude Monet, Plage et falaise à Pourville, 1882 Алые паруса – Les voiles écarlates
Накануне (IV.11) La veille
[Ассоль заснула на верху обрыва...]
Её разбудила муха, бродившая по голой ступне. Беспокойно повертев ножкой, Ассоль проснулась; сидя, закалывала она растрёпанные волосы, поэтому кольцо Грэя напомнило о себе, но, считая его не более как стебельком, застрявшим меж пальцев, она распрямила их; так как помеха не исчезла, она нетерпеливо поднесла руку к глазам и выпрямилась, мгновенно вскочив с силой брызнувшего фонтана. На её пальце блестело лучистое кольцо Грэя, как на чужом, — своим не могла признать она в этот момент, не чувствовала палец свой. «Чья это шутка? Чья шутка? —стремительно вскричала она. — Разве я сплю? Может быть, нашла и забыла». Схватив левой рукой правую, на которой было кольцо, с изумлением осматривалась она, пытая взглядом море и зелёные заросли; но никто не шевелился, никто не притаился в кустах, и в синем, далеко озарённом море не было никакого знака, и румянец покрыл Ассоль, а голоса сердца сказали вещее «да».
Не было объяснений случившемуся, но без слов и мыслей находила она их в странном чувстве своём, и уже близким ей стало кольцо. Вся дрожа, сдёрнула она его с пальца, держа в пригоршне, как воду, рассмотрела его она — всею душою, всем сердцем, всем ликованием и ясным суеверием юности, — затем, спрятав за лиф, Ассоль уткнула лицо в ладони, из-под которых неудержимо рвалась улыбка, и, опустив голову, медленно пошла обратной дорогой.
Так, — случайно, как говорят люди, умеющие читать и писать, — Грэй и Ассоль нашли друг друга утром летнего дня, полного неизбежности.
Solène s’était endormie au sommet de la falaise...
Elle fut réveillée par une mouche qui vagabondait sur son pied nu. Elle remua la jambe, ouvrit les yeux puis se redressa. Tout en épinglant ses cheveux ébouriffés, elle tenta de se débarrasser d’une brindille coincée entre ses doigts mais n’y parvint pas. En y regardant de plus près, ce n’était pas une brindille. C’était une bague – la bague de Grey. D’un bond elle se leva, telle l’eau jaillissant d’une fontaine.
L'anneau brillait comme si le doigt qui le portait n’était pas le sien, qu’il appartenait à quelqu’un d’autre. Elle saisit de sa main gauche ce doigt étranger. ''Mais qui m'a fait cette blague ? C’est une plaisanterie ? s’écria-t-elle. Je rêve ou bien ? Ou peut-être l'ai-je trouvé et que je ne m’en souviens plus ?…"
Elle regarda autour d'elle, vers la mer et vers les fourrés, mais ne vit personne : personne à l’horizon ni personne qui se cachait derrière les buissons. Elle fut saisie d’émotion quand une petite voix intérieure, prophétique, venue du cœur, lui dit : « Oui, c’est bien ça… ».
Elle ne trouva nulle autre explication plausible et sans besoin de mots ni de longues réflexions, elle se fia à cette voix. Elle comprit alors que cet anneau serait désormais intimement lié à son destin.
Toute tremblante, elle le retira de son doigt et le déposa dans le creux de sa main. Elle l’approcha de son visage comme on porte de l'eau à sa bouche. Elle le contempla : de toute son âme, de tout son cœur, avec toute la joie et l’espérance de sa jeunesse, elle l’admira. Et alors qu’elle l’enfouissait dans son corsage, un sourire irrépressible illumina ses lèvres et ses yeux. Puis, baissant la tête, lentement, elle prit le chemin du retour.
C’est ainsi que par le plus improbable des hasards, comme disent les lettrés, par un beau matin d'été plein d’imprévus, Grey et Solène se rencontrèrent…
-
La veille – IV.10 – Les Voiles écarlates
Художник / Illustration : Михаил Абрамович Бычков Алые паруса – Les voiles écarlates
Накануне (IV.10) La veille
Она [Ассоль] выбралась, перепачкав ноги землёй, к обрыву над морем и встала на краю обрыва, задыхаясь от поспешной ходьбы. Глубокая, непобедимая вера, ликуя, пенилась и шумела в ней. Она разбрасывала её взглядом за горизонт, откуда лёгким шумом береговой волны возвращалась она обратно, гордая чистотой полёта.
Тем временем море, обведённое по горизонту золотой нитью, ещё спало; лишь под обрывом, в лужах береговых ям, вздымалась и опадала вода. Стальной у берега цвет спящего океана переходил в синий и чёрный. За золотой нитью небо, вспыхивая, сияло огромным веером света; белые облака тронулись слабым румянцем. Тонкие, божественные цвета светились в них. На чёрной дали легла уже трепетная снежная белизна; пена блестела, и багровый разрыв, вспыхнув средь золотой нити, бросил по океану, к ногам Ассоль, алую рябь.
Она села, подобрав ноги, с руками вокруг колен. Внимательно наклоняясь к морю, смотрела она на горизонт большими глазами, в которых не осталось уже ничего взрослого, — глазами ребёнка.
Всё, чего она ждала так долго и горячо, делалось там, на краю света. Она видела в стране далёких пучин подводный холм; от поверхности его струились вверх вьющиеся растения; среди их круглых листьев, пронизанных у края стеблем, сияли причудливые цветы. Верхние листья блестели на поверхности океана; тот, кто ничего не знал, как знала Ассоль, видел лишь трепет и блеск. Из заросли поднялся корабль; он всплыл и остановился по самой середине зари. Из этой дали он был виден ясно, как облака. Разбрасывая веселье, он плыл, как вино, роза, кровь, уста, алый бархат и пунцовый огонь. Разбрасывая веселье, он пылал, как вино, роза, кровь, уста, алый бархат и пунцовый огонь. Корабль шёл прямо к Ассоль. Крылья пены трепетали под мощным напором его киля; уже, встав, девушка прижала руки к груди, как чудная игра света перешла в зыбь; взошло солнце, и яркая полнота утра сдёрнула покровы с всего, что ещё нежилось, потягиваясь на сонной земле.
Девушка вздохнула и осмотрелась. Музыка смолкла, но Ассоль была ещё во власти её звонкого хора. Это впечатление постепенно ослабевало, затем стало воспоминанием и, наконец, просто усталостью. Она легла на траву, зевнула и, блаженно закрыв глаза, уснула — по-настоящему крепким, как молодой орех, сном, без заботы и сновидений.
Les pieds nus et couverts de terre, tout essoufflée encore, Solène avait suivi le chemin qui menait en haut de la falaise.
Là, se tenant au bord du précipice, elle embrassa l’horizon tout entier auquel elle confia sa foi profonde et invincible, joyeuse et exultante. Et dans un murmure de vagues et d’écume, tel le vol fier et pur d’un oiseau, le ciel et la mer lui rendirent cette confiance.
L’océan assoupi, couleur d'acier sur la côte, prenait plus au large des teintes bleues et noires. Seuls, dans les anfractuosités et les flaques, au pied de la falaise, palpitaient le flux et le reflux des eaux. Sertie à l’horizon d’un mince liseré d'or, la mer dormait encore.
Par-delà cette fine dorure, dans le ciel, un immense éventail scintillant se déploya. Les nuages se parèrent d’un léger rougeoiement aux nuances subtiles et divines. Au loin, déjà une blancheur neigeuse et frémissante couvrait l’obscurité des flots. L’écume alors d’un coup s’enflamma et, jaillie du fil d’or, une déchirure pourprée traversa l’océan et vint déposer aux pieds mêmes de Solène ses rides écarlates.
Elle s’assit, les jambes ramassées, en blottissant ses genoux dans ses bras. Se penchant au-dessus de la mer, elle regarda attentivement vers le large avec de grands yeux, des yeux d'enfant.
Tout ce qu'elle attendait ardemment depuis si longtemps se trouvait là-bas, au bout du monde. Elle y voyait une colline noyée dans les profondeurs marines. Des plantes grimpantes, émergeaient des eaux, portant sur leurs tiges entremêlées des feuilles toutes rondes et luisantes et des fleurs bizarres qui s’épanouissaient à la surface de l’océan. Tout cela Solène le voyait, alors même que les autres, ignorants de ces choses, n’y auraient perçu qu’éclats et miroitements.
C’est alors qu’un navire surgit au-dessus des broussailles, se dressant immobile au cœur même de l’aurore. De cette distance, elle pouvait le voir, aussi distinctement qu’un nuage dans le ciel. L’écume jaillissait sous sa puissante quille. Irradiant d’allégresse, il voguait droit sur elle, rouge comme le sang et comme le vin, vermeil comme des lèvres, pourpre comme du velours, écarlate comme une rose ou le feu d’une forge.
S’étant relevée, Solène, toute bouleversée, serra fort ses mains sur son cœur. La lumière vibrait pareille au chant merveilleux des vagues sur la mer. Alors le soleil se leva, arrachant, telle une lame de fond, les derniers draps d’obscurité qui recouvraient le sol endormi.
La jeune fille regarda autour d'elle et soupira. D’un coup, la musique s’était tue, mais son écho, comme un chœur lointain, un moment encore la subjugua. Puis l’illusion s’estompa jusqu’à n’être plus qu’un souvenir. A bout de force et de fatigue, elle s'allongea sur l'herbe, bâilla et, fermant les yeux de bonheur, s'endormit à poings fermés, dans un sommeil profond et dénué de rêve…
-
La veille – IV.9 – Les Voiles écarlates
Алые паруса – Les voiles écarlates
Накануне (IV.9) La veille
Она [Ассоль] шла чем далее, тем быстрее, торопясь покинуть селение. За Каперной простирались луга; за лугами по склонам береговых холмов росли орешник, тополи каштаны. Там, где дорога кончилась, переходя в глухую тропу, у ног Ассоль мягко завертелась пушистая чёрная собака с белой грудью и говорящим напряжением глаз. Собака, узнав Ассоль, повизгивая и жеманно виляя туловищем, пошла рядом, молча соглашаясь с девушкой в чем-то понятном, как «я» и «ты». Ассоль, посматривая в её общительные глаза, была твёрдо уверена, что собака могла бы заговорить, не будь у неё тайных причин молчать. Заметив улыбку спутницы, собака весело сморщилась, вильнула хвостом и ровно побежала вперёд, но вдруг безучастно села, деловито выскребла лапой ухо, укушенное своим вечным врагом, и побежала обратно.
Ассоль проникла в высокую, брызгающую росою луговую траву; держа руку ладонью вниз над её метёлками, она шла, улыбаясь струящемуся прикосновению. Засматривая в особенные лица цветов, в путаницу стеблей, она различала там почти человеческие намёки — позы, усилия, движения, черты и взгляды; её не удивила бы теперь процессия полевых мышей, бал сусликов или грубое веселье ежа, пугающего спящего гнома своим фуканьем. И точно, ёж, серея, выкатился перед ней на тропинку.«Фук-фук», — отрывисто сказал он с сердцем, как извозчик на пешехода.
Ассоль говорила с теми, кого понимала и видела. «Здравствуй, больной», — сказала она лиловому ирису, пробитому до дыр червём. «Необходимо посидеть дома» — это относилось к кусту, застрявшему среди тропы и потому обдёрганному платьем прохожих. Большой жук цеплялся за колокольчик, сгибая растение и сваливаясь, но упрямо толкаясь лапками. «Стряхни толстого пассажира», — посоветовала Ассоль. Жук, точно, не удержался и с треском полетел в сторону. Так, волнуясь, трепеща и блестя, она подошла к склону холма, склонившись в его зарослях от лугового пространства, но окружённая теперь истинными своими друзьями, которые — она знала это — говорят басом.
То были крупные старые деревья среди жимолости и орешника. Их свисшие ветви касались верхних листьев кустов. В спокойно тяготеющей крупной листве каштанов стояли белые шишки цветов, их аромат мешался с запахом росы и смолы. Тропинка, усеянная выступами скользких корней, то падала, то взбиралась на склон. Ассоль чувствовала себя как дома; здоровалась с деревьями, как с людьми, то есть — пожимая их широкие листья. Она шла, шепча то мысленно, то словами: «Вот ты, вот другой ты; много же вас, братцы мои! Я иду, братцы, спешу, пустите меня! Я вас узнаю всех, всех помню и почитаю». «Братцы» величественно гладили её чем могли: листьями — и родственно скрипели в ответ. /.../Иван Иванович Шишкин, Цветы на опушке леса, 1892-1893 Solène avait hâte de quitter le village. Plus elle s’en éloignait, plus elle pressait le pas. Au-delà de Caperna, il y avait des prairies ; derrière les prairies, sur les pentes des collines côtières, poussaient noisetiers, peupliers et châtaigniers.
Au bout de la route, sur un sentier perdu, elle croisa un chien au poil noir et frisé et au poitrail blanc. Le chien, l’œil vif, reconnaissant la jeune fille, aboya timidement et frétilla de tout son corps. Un moment ils marchèrent côte à côte, silencieusement, comme deux vieux complices.
Solène, en regardant les yeux de son compagnon, était fermement convaincue que le chien aurait pu parler s’il n'avait eu quelque bonne et secrète raison de se taire. Remarquant le sourire de la jeune fille, l’animal pencha la tête, remua la queue et courut devant elle. Puis soudain il s'assit et, comme si de rien n’était, se gratta vigoureusement l’oreille mordue par son éternelle ennemie. Enfin, laissant Solène, il repartit d’où il était venu.
Restée seule, la jeune fille s’enfonça dans les hautes herbes éclaboussées de rosée. Elle avançait, frôlant leur inflorescence de ses mains, souriant à leurs caresses. Elle voyait dans les fleurs qui poussaient çà et là, dans le mouvement de leur tige, des attitudes, des postures, des traits, des regards presque humains. Elle n'aurait pas été surprise de voir défiler un cortège de souris des champs, un bal de campagnols ou un hérisson grognon s’amusant à réveiller en sursaut quelque gnome endormi. Et justement, à ce moment-là, un hérisson gris passa devant elle. ''Tut-Tut !'' sembla-t-il klaxonner, comme un chauffeur qui rabroue le piéton imprudent.
Solène avait un mot pour tous ceux et celles qu’elle croisait : ''Bonjour, te voilà bien mal en point'', dit-elle à l'iris violet, rongé par les vers. S’adressant à un buisson qui poussait au beau milieu du chemin, constamment défolié par le manteau des passants : ''Tu devrais rentrer à la maison...'' Et alors qu’un gros hanneton s’agrippait à une campanule, la faisant plier presque à se rompre, Solène conseilla à la fleur : "Secoue-toi donc de ce gros passager !" Et comme de juste, le hanneton s’abattit avec fracas puis s’envola en vrombissant.
Ainsi, le cœur palpitant, Solène s’engagea sur le flanc de la colline. Là, elle s’enfonça dans les broussailles et se retrouva entourée de ses vrais amis qui – elle le savait – murmurent d’une voix grave et profonde. Entre des noisetiers et des chèvrefeuilles, les branches tombantes de grands arbres centenaires rejoignaient le haut feuillage des buissons. Dans la lourde ramure de vénérables châtaigniers s’épanouissaient des cônes de fleurs blanches, leur parfum se mêlant à celui de la résine et à la rosée du matin.
Solène avançait sur un sentier parcouru de racines glissantes, qui descendait d’abord pour remonter plus loin. Elle se sentait ici chez elle. Elle salua les arbres comme on serre la main des gens, c'est-à-dire en secouant leurs larges feuilles. Tout en marchant, elle leur disait, chuchotant tantôt dans sa tête, tantôt de la voix : "Bonjour, bonjour à tous ! Comme vous êtes nombreux, mes frères ! Je dois y aller, frères, je dois vous quitter, je suis pressée ! Ne me retenez pas ! Je vous reconnais, je me souviens de chacun d’entre vous, je vous honore tous...".
Et ses "frères" la caressèrent avec majesté, comme ils pouvaient le faire : de leur feuillage ; et leurs troncs frémirent et craquèrent comme pour lui répondre...
Иван Иванович Шишкин, Дубы, 1865 -
La veille – IV.8 – Les Voiles écarlates
Алые паруса – Les voiles écarlates
Накануне (IV.8) La veille
[…] Проник рассвет — не всей ясностью озарения, но тем смутным усилием, в котором можно понимать окружающее. Низ окна был чёрен; верх просветлел. Извне дома, почти на краю рамы, блестела утренняя звезда. Зная, что теперь не уснёт, Ассоль оделась, подошла к окну и, сняв крюк, отвела раму. За окном стояла внимательная, чёткая тишина; она как бы наступила только сейчас. В синих сумерках мерцали кусты, подальше спали деревья; веяло духотой и землёй.
Держась за верх рамы, девушка смотрела и улыбалась. Вдруг нечто, подобное отдалённому зову, всколыхнуло её изнутри и вовне, и она как бы проснулась ещё раз от явной действительности к тому, что явнее и несомненнее. С этой минуты ликующее богатство сознания не оставляло её. Так, понимая, слушаем мы речи людей, но, если повторить сказанное, поймём ещё раз, с иным, новым значением. То же было и с ней.
Взяв старенькую, но на её голове всегда юную шёлковую косынку, она прихватила её рукой под подбородком, заперла дверь и выпорхнула босиком на дорогу. Хотя было пусто и глухо, но ей казалось, что она звучит, как оркестр, что её могут услышать. Всё было мило ей, всё радовало её. Тёплая пыль щекотала босые ноги; дышалось ясно и весело. На сумеречном просвете неба темнели крыши и облака; дремали изгороди, шиповник, огороды, сады и нежно видимая дорога. Во всём замечался иной порядок, чем днём, — тот же, но в ускользнувшем ранее соответствии. Всё спало с открытыми глазами, тайно рассматривая проходящую девушку.
Corinne Gégot , Paysage abstrait, 2016 L'aube grise, avec effort, pénétra par le haut de la fenêtre, tentant de disperser l’obscurité de la chambre. Ce n’était pas encore la clarté de l’aurore. A l'extérieur, comme accrochée au bout de la charpente, brillait l'étoile du matin.
Sachant qu'elle ne dormirait plus, Solène, après s’être habillée, alla entrouvrir les vantaux. Dehors, précisément à cet instant, tout paraissait être devenu silencieux. Les buissons scintillaient dans le petit matin gris-bleu, les arbres dormaient au loin. Dans l’air chaud et lourd flottait comme une odeur de terre.
La main appuyée sur le haut de la croisée de la fenêtre, elle souriait en regardant au loin. Quelque chose, comme un appel lointain, la bouleversait, quelque chose qui réveilla en elle une fois de plus ce sentiment qu’au-delà de la simple et banale réalité existait un monde plus évident et plus manifeste encore. Sa conscience, à ce moment, exultait de triomphe, et ce sentiment ne la quitta plus, comme des paroles qu’on se répète sans cesse jusqu’à ce qu’on en saisisse le sens : un sens nouveau et différent.
Ayant noué sous le menton son vieux foulard de soie qui, sur elle, paraissait élégant, elle quitta la maison et courut les pieds nus. Dehors, tout était désert et silencieux, mais il lui semblait qu’en elle un orchestre entier chantait et que tous pouvaient l’entendre.
A cette heure-là, sur le liseré de l’aube, les toits et les nuages se dessinaient en masses grises, tout comme le tracé de la route qu’on devinait à peine. Tout sommeillait encore : les haies d’églantines, les jardins, les vergers somnolaient. Les yeux grand ouverts, ils dévisageaient secrètement cette jeune fille qui passait.
La poussière chaude lui chatouillait les pieds. Autour d’elle tout était doux et la ravissait. Solène respirait le bonheur. Le monde se présentait à elle dans un ordre différent : le même monde que d’ordinaire, certes, mais qui lui offrait à présent des correspondances jusqu’alors insaisissables.
-
La veille – IV.7 – Les Voiles écarlates
Balthus, Jeune fille endormie, 1943 Алые паруса – Les voiles écarlates
Накануне (IV.7) La veille
Кончив шить, Ассоль сложила работу на угловой столик, разделась и улеглась. Огонь был потушен. Она скоро заметила, что нет сонливости; сознание было ясно, как в разгаре дня, даже тьма казалась искусственной; тело, как и сознание, чувствовалось лёгким, дневным. Сердце отстукивало с быстротой карманных часов; оно билось как бы между подушкой и ухом. Ассоль сердилась, ворочаясь, то сбрасывая одеяло, то завёртываясь в него с головой. Наконец ей удалось вызвать привычное представление, помогающее уснуть: она мысленно бросала камни в светлую воду, смотря на расхождение лёгчайших кругов. Сон действительно как бы лишь ждал этой подачки; он пришёл, пошептался с Мери, стоящей у изголовья, и, повинуясь её улыбке, сказал вокруг: «Ш-ш-ш-ш». Ассоль тотчас уснула. Ей снился любимый сон: цветущие деревья, тоска, очарование, песни и таинственные явления, из которых, проснувшись, она припоминала лишь сверканье синей воды, подступающей от ног к сердцу с холодом и восторгом. Увидев всё это, она побыла ещё несколько времени в невозможной стране, затем проснулась и села.
Сна не было, как если бы она не засыпала совсем. Чувство новизны, радости и желания что-то сделать согревало её. Она осмотрелась тем взглядом, каким оглядывают новое помещение. [...]
Ayant fini de coudre, Solène posa son ouvrage, se déshabilla et se coucha. Le feu s’était éteint. Elle n’avait pas sommeil. Dans cette semi-obscurité, son esprit était en éveil et sa conscience claire comme en plein jour. Son corps comme son âme se sentait vif et léger.
Ne pouvant dormir, se tournant et se retournant dans son lit, rejetant sa couverture puis se couvrant la tête avec, elle entendait son cœur battre, là, entre le coussin et son oreille, comme le tic-tac d’une montre.
Elle ferma les yeux, imaginant qu’elle jetait des pierres dans l'eau d’un étang, et se mit à compter les ronds laissés à sa surface. Le sommeil attendit ce moment : près d’elle, à la tête du lit, accompagné de sa mère Marie qui souriait, il lui chuchota quelques mots apaisants : « Dors, Solène, dors ! ». Et Solène s’endormit aussitôt.
Elle rêva de ce qu’elle aimait tant : d’arbres en fleurs, de charmes secrets, de chants mélancoliques et d’apparitions mystérieuses. А son réveil, elle ne garderait dans son cœur que le souvenir du frais scintillement de l’eau bleue dont la fraîcheur lui avait traversé le corps.
Quelque temps encore elle resta dans ce monde imaginaire et inaccessible. Puis se réveillant, elle s’assit au bord du lit et regarda autour d’elle. Le rêve avait disparu comme s’il n’avait jamais existé. On aurait dit qu’elle voyait sa chambre pour la première fois. Ce sentiment de nouveauté et de joie réchauffa son cœur. Elle eut envie d’agir, de faire quelque chose…
-
La veille – IV.6 – Les Voiles écarlates
Алые паруса – Les voiles écarlates
Накануне (IV.6) La veille
(…) Не раз, волнуясь и робея, она [Ассоль] уходила ночью на морской берег, где, выждав рассвет, совершенно серьёзно высматривала корабль с Алыми Парусами. Эти минуты были для неё счастьем; нам трудно так уйти в сказку, ей было бы не менее трудно выйти из её власти и обаяния.
В другое время, размышляя обо всём этом, она искренне дивилась себе, не веря, что верила; улыбкой прощая море и грустно переходя к действительности, теперь, сдвигая оборку, девушка припоминала свою жизнь. Там было много скуки и простоты. Одиночество вдвоём, случалось, безмерно тяготило её, но в ней образовалась уже та складка внутренней робости, та страдальческая морщинка, с которой не внести и не получить оживления. Над ней посмеивались, говоря: «Она — тронутая», «не в себе»; она привыкла и к этой боли; девушке случалось даже переносить оскорбления, после чего её грудь ныла, как от удара. Как женщина она была непопулярна в Каперне, однако многие подозревали, хотя дико и смутно, что ей дано больше других — лишь на другом языке.
Капернцы обожали плотных, тяжёлых женщин с масляной кожей толстых икр и могучих рук; здесь ухаживали, ляпая по спине ладонью и толкаясь, как на базаре. Тип этого чувства напоминал бесхитростную простоту рёва. Ассоль так же подходила к этой решительной среде, как подошло бы людям изысканной нервной жизни общество привидения — обладай оно всем обаянием Ассунты или Аспазии, то, что от любви, — здесь немыслимо. Так, в ровном гудении солдатской трубы прелестная печаль скрипки бессильна вывести суровый полк из действия его прямых линий. К тому, что сказано в этих строках, девушка стояла спиной.
Plus d'une fois, toute timide et craintive, Solène passa la nuit sur le rivage, où, jusqu’à l'aube, avec grand sérieux, elle guettait l’apparition du navire aux voiles écarlates. Ces instants n’étaient pour elle que du bonheur. Si pour beaucoup il est si difficile de croire aux contes de fées, pour elle, au contraire, la difficulté eut été de tenter d’échapper à leur pouvoir et à leur enchantement.
A d'autres moments, en y pensant bien, elle s'étonnait d'elle-même, ayant du mal à croire qu’elle pouvait croire à tout cela. Et, - comme lorsque alors elle raccommodait une jupe -, sa vie toute simple et monotone se rappelait à elle. Ainsi, revenant dans le monde réel, c’est avec un sourire qu’elle pardonnait la mer.
Il arrivait parfois que la solitude dans laquelle son père et elle vivaient lui pesât énormément. Mais depuis longtemps elle s’était timidement repliée sur elle-même, et dans ce repli pareil à une ride de souffrance, elle ne pouvait recevoir ni offrir de réconfort.
A Caperna, tout le monde se moquait d’elle. Ils disaient : « Elle est toquée ! », « Elle n’a pas toute sa tête ! » A cela aussi elle s’était habituée. Parfois même ils l’insultaient et c’étaient autant de coups reçus en pleine poitrine.
Comme jeune femme elle n’avait guère de succès. Néanmoins beaucoup soupçonnaient, sans bien savoir quoi, qu'elle avait quelque chose que les autres n’avaient pas : un don, comme une langue étrangère qu’ils ne pouvaient comprendre.
Les hommes du village adoraient les femmes rondes et lourdes, les femmes à la peau grasse, aux mollets épais et aux bras puissants. Ils les courtisaient à coups de grandes taloches dans le dos, en les bousculant comme sur la place du marché. Et leurs sentiments avaient la simplicité ingénue du feulement d’un fauve.
Solène survivait dans ce monde de rustres comme une personne raffinée qu’on aurait reléguée dans une société de sauvageons. Ici, même pour les charmes d’une Belle Hétaïre, l’amour n’était pas chose envisageable. C’était comme si le chant d’un violon s’était égaré au milieu du fracas des tambours et des trompettes qui mènent un régiment à la bataille.
A ce monde-là, la jeune fille préféra simplement tourner le dos…
Игорь Жук - Галиот "Секрет" Каперна - Caperna
Paroles et musique d’Igor Jouk (1989)
Dans cette chanson, inspirée par le texte de Grine, l'auteur - Igor Jouk - rend hommage à toutes les femmes qui travaillent dur. Peut-être peut-on aussi s’imaginer que l’histoire de Solène et des voiles écarlates les ait sorties de la torpeur de leur labeur (au moins quelques-unes d’entre elles !), et qu’elles se soient prises à rêver elles aussi. Qui sait ?...
En tout cas, l'œuvre de Grine continue à inspirer ceux qui la connaissent et s’y intéressent.
Olga Moutouh
У женщин Каперны обвислые бедра и ноги толсты,
И вздутые вены, и красные руки, впитавшие соль.
От женщин Каперны селёдкой разит за четыре версты –
И всё ж эти женщины знали когда-то Ассоль!Les femmes de Caperna ont les hanches tombantes et les jambes épaisses,
Les veines gonflées et les mains rougies par le sel.
Les femmes de Caperna sentent le hareng à quatre lieues,
Et pourtant toutes ces femmes ont un jour connu Solène !В угрюмых шаландах лоснится тяжёлый улов,
Намокшие робы, как ёлки, блестят чешуёю,
А берег всё смотрит поверх угловатых голов –
И крыши Каперны окрашены алой зарёю.Une marée étincelante de poissons alourdit les sombres chalands des pêcheurs,
Dont les cirés mouillés couverts d'écailles scintillent comme des arbres de Noël,
Et la côte au loin regarde leurs têtes angulaires,
Et les toits de Caperna se peignent d'une teinte d’aube écarlate.У женщин Каперны усталые взгляды и в складку уста,
Их любят хмельные мужья, называя любовью побои.
У стойки фанерной от выпивки скверной в душе пустота –
Но дети Каперны рисуют корабль на обоях!Les femmes de Caperna ont les yeux fatigués et des plis sur les lèvres,
Elles sont aimées par des maris enivrés qui leur parlent d’amour à coups de taloches.
Autour du comptoir en planche, dans un mauvais alcool, il y a du vide dans leur âme,
Alors que les enfants de Caperna dessinent des bateaux sur les murs !В угрюмых шаландах лоснится тяжёлый улов,
Намокшие робы, как ёлки, блестят чешуёю,
А берег всё смотрит поверх угловатых голов –
И крыши Каперны окрашены алой зарёю.Une marée étincelante de poissons alourdit les sombres chalands des pêcheurs,
Dont les cirés mouillés couverts d'écailles scintillent comme des arbres de Noël,
Et la côte au loin regarde leurs têtes angulaires,
Et les toits de Caperna se peignent d'une teinte d’aube écarlate.Bruegel, De bruilof dans, circa 1564 - 1565