-
Ilya Varchavsky – Le soleil se couche sur Donomag (02)
Les détecteurs de la machine Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Со́лнце захо́дит в Донома́ге
Le soleil se couche sur DonomagВторо́й эпизо́д - Episode deux
[— Физиологи́ческое иссле́дование!]
С потолка́ спуска́ется не́сколько шла́нгов с эласти́чными наконе́чниками. Они́ приса́сываются к моему́ заты́лку, запя́стьям и поясни́це. Сейча́с аналити́ческое устро́йство определи́т, на что я сего́дня спосо́бен. Э́то са́мый волну́ющий моме́нт гряду́щего дня. Ведь на основа́нии ана́лиза мне вы́дадут зада́ние, и его́ разме́р бу́дет зави́сеть от того́, проню́хал ли индика́тор про мой сон и́ли нет.
Уда́ча! Зада́ние не вы́ше обы́чного.
— Четы́ре ты́сячи килограммоме́тров физи́ческой рабо́ты и три́ста килограммоме́тров у́мственной.
Сего́дняшний день начина́ется про́сто великоле́пно!
Вста́вшая ды́бом крова́ть выбра́сывает меня́ на́ пол, и я направля́юсь к рукоя́тке заря́дного генера́тора.
Четы́ре ты́сячи килограммоме́тров - ро́вно сто́лько, что́бы заряди́ть аккумуля́торы маши́ны на су́тки.
Я беру́сь за рукоя́тку, и сейча́с же стально́й брасле́т защёлкивается на запя́стье руки́. Тепе́рь он не разожмётся, пока́ на счётчике не бу́дет четы́ре ты́сячи килограммоме́тров.
Я начина́ю крути́ть рукоя́тку. Ка́ждый оборо́т - оди́н килограммоме́тр. Остана́вливаться нельзя́. Сто́ит заме́длить враще́ние рукоя́тки, как я получа́ю о́чень неприя́тный электри́ческий уда́р.
Я внима́тельно слежу́ за счётчиком. Сто, сто пятьдеся́т, две́сти… Ка́жется, сего́дня штрафно́й нагру́зки не бу́дет, стре́лка вольтме́тра стои́т всё вре́мя на зелёной черте́.
— Examen physiologique ! ordonne la machine.
Plusieurs tubes dardant leurs embouts élastiques descendent du plafond. Ils se collent sur ma nuque, autour de mes poignets, sur mes reins. A présent, le dispositif est prêt à m’analyser. Il déterminera la tâche qui m’attend aujourd'hui. C'est le moment le plus inquiétant de la journée à venir. Après tout, c’est cette mesure qui décidera de mon labeur. Et le fardeau dépendra du fait que l’Analyseur ait su ou non renifler mon rêve.
J’ai de la chance ! La charge n'est pas différente que celle habituelle. La machine a tranché :
- Quatre mille kilogrammomètres de travail physique et trois cents de travail mental.
Je me dis que la journée commence vraiment bien !
Mon lit se cabre et me jette au sol. Je me lève et me dirige vers la manivelle qui actionne le générateur.
Quatre mille kilogrammomètres : c’est exactement ce dont à la machine a besoin afin de recharger ses batteries pour les vingt-quatre heures à venir.
Je saisis la manette et aussitôt le bracelet d’acier se referme autour de mon poignet. Maintenant, la machine ne me lâchera avant que son compteur n'affiche ‘quatre mille kilogrammomètres’.
Je commence à tourner. Chaque tour de manivelle produit un kilogrammomètre. Impossible de s’arrêter. Imaginer ralentir c’est risquer une décharge électrique.
Je surveille de près le compteur. Cent, cent cinquante, deux cents... Il semble qu'aujourd'hui j’échapperai à toute pénalité : l'aiguille du voltmètre est toujours sur le vert.
-
Ilya Varchavsky – Le soleil se couche sur Donomag (01)
Une jeune femme de rêve Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Со́лнце захо́дит в Донома́ге
(1966)
Le soleil se couche sur Donomag(Donomag : Ville imaginaire qui apparaît dans plusieurs nouvelles d'Ilya Varchavsky.)
(Донома́га: Вообра́жаемый го́род, фигури́рующий в не́скольких расска́зах Ильи́ Варша́вского.)Пе́рвый эпизо́д - Premier épisode
Я лежу́ в густо́й души́стой траве́ у подно́жия высо́кого холма́. На его́ верши́не стои́т де́вушка. Распу́щенные во́лосы прикрыва́ют обнажённое те́ло до по́яса. Видны́ её стро́йные го́лые но́ги с кру́глыми коле́нями. Я зна́ю, что она́ должна́ спусти́ться ко мне. Поэ́тому так тяжело́ бьётся се́рдце и пульси́рует кровь в виска́х. Заче́м она́ ме́длит?!
— Рождённый в ко́лбе, подъём!
Ещё не́сколько мгнове́ний я пыта́юсь удержа́ть в пробужда́ющемся мо́зге сла́достное виде́ние, но внеза́пный страх заставля́ет меня́ приоткры́ть оди́н глаз. Над изголо́вьем посте́ли - Индика́тор Мы́слей. Необходи́мо сейча́с же вы́яснить, изве́стен ли ему́ мой сон. Прокля́тая ла́мпочка вспы́хивает чуть заме́тным краснова́тым све́том и сейча́с же га́снет. Похо́же на то, что она́ надо́ мной про́сто издева́ется. Ведь е́сли маши́на расшифрова́ла биото́ки мо́зга во вре́мя сна, то мне не избежа́ть штра́фа. Злополу́чный сон! Он меня́ пресле́дует ка́ждую ночь. Непоня́тно, откуда́ он взя́лся. Я никогда́ не ви́дел ни травы́, ни де́вушек, ни холмо́в. Всё, что я о них зна́ю, рассказа́л мне Рождённый Же́нщиной. Э́то бы́ло о́чень давно́, когда́ он ещё мог верте́ть рукоя́тку заря́дного генера́тора. Пото́м он у́мер, получи́в зада́ние в со́рок ты́сяч килограммоме́тров за день. Для старика́ э́то бы́ло непоси́льной нагру́зкой. Мо́жет быть, маши́на сде́лала э́то наро́чно, счита́я опа́сным держа́ть меня́ вме́сте с ним: ведь э́то он научи́л меня́ обма́нывать Индика́тор Мы́слей. Тепе́рь нас дво́е: маши́на и я, Рождённый в Ко́лбе. Не зна́ю, существу́ет ли ещё что-нибу́дь на све́те. Мне хо́чется, что́бы где-то действи́тельно был большо́й мир, о кото́ром говори́л стари́к, где де́вушки хо́дят по зелёной траве́. В э́том ми́ре нет Индика́тора Мы́слей и все лю́ди рождены́ же́нщиной.
О́бо всём э́том я ду́маю о́чень осторо́жно, с па́узами, доста́точно больши́ми, как учи́л меня́ стари́к, что́бы не загоре́лась ла́мпочка индика́тора. Мои́ размышле́ния прерыва́ет но́вый о́крик:
— Физиологи́ческое иссле́дование!
Je suis allongé dans une herbe épaisse et parfumée au pied d'une haute colline. Une fille se tient debout, là-haut. Ses cheveux défaits couvrent jusqu'à la taille son corps dénudé. Je vois ses jambes fines et nues, ses genoux tout ronds. Je sais qu'elle va descendre et venir me rejoindre. Alors, mon cœur se met à battre plus fort et mon sang frappe mes tempes. Mais pourquoi tarde-t-elle ?
— Né-d’une-éprouvette, debout !
Pendant quelques instants encore, alors que mon cerveau s’éveille, j'essaie de retenir cette douce vision, mais une peur soudaine me fait ouvrir les yeux. Au-dessus de ma couche, à l’aplomb de ma tête, se trouve l’Analyseur de pensées. Il me faut savoir au plus vite s'il connaît mon rêve... Sa maudite ampoule clignote d'une lumière rougeâtre à peine perceptible puis s'éteint, comme pour se moquer de moi. Si la machine a pu déchiffrer les courants sensoriels de mon cerveau pendant mon sommeil, je ne pourrai éviter une pénalité. Rêve malheureux qui me hante chaque nuit sans savoir d'où il me vient : je n'ai jamais vu d'herbe, de filles ou de collines. Tout ce que je connais de ce monde c’est ce que m’en a dit Celui né-d’une-femme. C’était il y a longtemps. Quand le vieil homme pouvait encore actionner la manivelle du générateur.
Puis il est mort après avoir été contraint de produire quarante mille kilogrammomètres par jour. Pour son vieux corps, ce fut là un fardeau trop insupportable. Peut-être la machine l'avait-elle fait exprès, jugeant dangereux de nous laisser ensemble. C’est lui qui m'avait appris comment tromper l’Analyseur de pensées.
Maintenant, il ne reste que nous deux : la machine et moi, Celui né-d’une-éprouvette. Je ne sais pas s'il existe à part nous autre chose sur Terre. J'aimerais tant qu'il y ait vraiment quelque part un monde plus vaste, comme celui dont le vieil homme me parlait : un monde où des jeunes filles courraient dans l'herbe verte. Un monde où n’existerait nul Analyseur, et où tous naîtraient du ventre des femmes...
Je pense à tout cela très précautionneusement, en marquant des temps de pause assez longs, comme me l'avait appris le vieil homme. Pour que le voyant de l’Analyseur ne s'allume pas. Mes pensées sont soudain interrompues. La machine m’apostrophe à nouveau :
— Examen physiologique !
-
Ilya Varchavsky – L’héritier (06)
Une mouche posée sur l'oeil de l'analyseur Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Насле́дник - L’héritierШесто́й эпизо́д - Episode six
Стари́к молчи́т. Сно́ва маши́на и челове́к ду́мают ка́ждый о чём-то своём. Так прохо́дит ещё одна́ ночь. Свет но́вого дня освеща́ет уста́лое лицо́ старика́.
— Нет, — говори́т он совсе́м ти́хо, — мне не хо́чется умере́ть, не поня́в, почему́ всё э́то случи́лось.
Тепе́рь он уже́ не мо́жет выходи́ть на у́лицу. Лёжа у подно́жия маши́ны, он це́лые дни кру́тит вернье́ры приёмника. Иногда́ в тре́ске атмосфе́рных разря́дов ему́ чу́дятся голоса́, же́нский смех, му́зыка. Тогда́ он вска́кивает, прижима́я приёмник к у́ху.
— Ну как? — насме́шливо спра́шивает анализа́тор.
— Нет, показа́лось.
Оста́лось всего́ не́сколько ба́нок консе́рвов, но сейча́с э́то уже́ не име́ет значе́ния. Он зна́ет, что ско́ро умрёт.
Наконе́ц наступа́ет день, когда́ он не мо́жет дотяну́ться до приёмника. Он лежи́т на спине́, прислу́шиваясь к удиви́тельно знако́мому ти́хому зву́ку.
— Ты слы́шишь? — спра́шивает он.
— Что?
— Жужжи́т.
— Э́то галлюцина́ция, — отвеча́ет анализа́тор, — никако́го жужжа́ния нет.
Чёрная то́чка кружи́т пе́ред глаза́ми. Она́ не исчеза́ет да́же тогда́, когда́ он их закрыва́ет.
— Му́ха, ты слы́шишь? Са́мая настоя́щая му́ха!
— Чепуха́! Про́сто ты умира́ешь.
— Нет, нет му́ха, — упря́мо повторя́ет стари́к, — жива́я му́ха!
Стра́нные куда́хтающие зву́ки лью́тся из дина́мика анализа́тора. Похо́же, что маши́на смеётся. Внеза́пно э́ти зву́ки перехо́дят в исто́шный вой, заполня́ющий всё зда́ние инсти́тута.
— Не смей! — орёт дина́мик. — Не смей умира́ть. Отключи́ снача́ла меня́ от сети́! Я не могу́ оста́ться оди́н, я бою́сь!!
Le vieil homme se tait. Encore une fois, chacun, l'homme et la machine, pense à ce qui lui est propre, jusqu’à ce qu’une nouvelle nuit s’achève. Au matin, la pâle clarté d'un nouveau jour éclaire le visage fatigué du vieillard.
-Non, dit-il en murmurant, je ne veux pas mourir sans comprendre pourquoi tout cela est arrivé.
Désormais, il n’a plus la force de sortir. Allongé au pied de l’énorme machine, il tourne à longueur de journée les boutons du récepteur radio. Parfois, dans le crépitement d’un orage, il lui semble entendre des voix, un rire de femme, de la musique. Alors il sursaute et colle son oreille contre l’appareil.
- Eh bien, dis-moi ? lui demande le Grand Analyseur d'un ton moqueur.
— Rien, il m’avait semblé...
Il ne lui reste plus que quelques boîtes de conserve, mais cela n'a plus d'importance maintenant. Il sait qu'il va bientôt mourir.
Enfin, vient le jour où il ne peut même plus se déplacer jusqu’au poste de radio.
Couché sur le dos, soudain il entend comme un faible bruissement, étonnamment familier.
- Tu as entendu ? demande-t-il.
- Quoi ?
- Ce bourdonnement.
- C'est une hallucination, lui répond l'Analyseur, il n'y a pas de bourdonnement.
Un point noir tourne devant les yeux du vieil homme et ne disparaît pas, même lorsqu'il tente de fermer les paupières.
- Une mouche ! Tu entends ? Une vraie mouche !
- Tu dis n’importe quoi ! Tu es juste en train de mourir.
- Non, non ! Une mouche ! répète-t-il obstinément. Une mouche, bien vivante !
Le haut-parleur du Grand Analyseur émet un étrange gloussement. On pourrait croire que la machine s’est mise à rire. Soudain, ces sons se transforment en un cri déchirant qui se répand dans tous les couloirs de l'Institut.
- Non !!! hurle le haut-parleur. Ne meurs pas ! Ne meurs pas ! Je t’en supplie : débranche-moi d'abord ! Je ne veux pas rester seul au monde… J’ai peur, j’ai peur, j’ai PEUR...
-
Ilya Varchavsky – L’héritier (05)
Magot de pièces d'or et de lingots Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Насле́дник - L’héritierПя́тый эпизо́д - Episode cinq
— Где ты был?
— Ходи́л в го́род.
— Расскажи́, что ты ви́дел.
— Ничего́. Всё на свои́х места́х, кро́ме…
— Поня́тно. Век автома́тики. Ве́щи, со́зданные челове́ком, гора́здо лу́чше приспосо́блены ко вся́ким случа́йностям, чем он сам. На то, что́бы вы́ключить пода́чу га́за, отключи́ть электри́ческую сеть, перекры́ть во́ду, пона́добились до́ли секу́нды. За э́то вре́мя лю́ди да́же не по́няли, в чём дело.
— Ты так хладнокро́вно об э́том говори́шь, потому́ что ты сам — вещь. Тебе́ ведь недосту́пны никаки́е чу́вства.
— Мне они́ не нужны́.
— Наве́рно, тебя́ вполне́ устра́ивает то, что произошло́.
— Коне́чно. Но я ника́к не могу́ поня́ть, почему́ тебя́ э́то не устра́ивает.
— Что?
— Тебе́ повезло́. Ты еди́нственный насле́дник всего́, что со́здано рука́ми миллиа́рдов люде́й. По́льзуйся э́тим, ешь, пей, бери́ себе́ лу́чшие оде́жды, автомоби́ли, купа́йся в зо́лоте. Ра́зве не об э́том ме́чтал ка́ждый из вас до катастро́фы? Чего́ же ты испуга́лся тепе́рь?
— Молчи́, га́дина!!
Стари́к бры́зжет слюно́й. Анализа́тор, как всегда́, споко́ен.
— Ты мне надое́л. К сча́стью я ско́ро изба́влюсь от твоего́ прису́тствия. Ты умрёшь, а я бу́ду существова́ть ещё столе́тия, пока́ хва́тит то́плива в реа́кторе. Тогда́ мне никто́ не бу́дет меша́ть.
- Où étais-tu ?
- Je suis allé en ville.
- Dis-moi ce que tu as vu.
- Rien. Tout est en place - sauf...
- Je comprends. Le siècle de l'automatisation ! Les objets que vous avez créés sont bien mieux adaptés face à n’importe quels aléas. Il n’aura fallu qu’une fraction de seconde pour couper l'alimentation de gaz, couper le réseau électrique, couper l'eau. Et en cet instant, les humains ne saisissaient même pas ce qui leur arrivait.
- Tu peux en parler avec autant de détachement parce que tu n’es toi-même qu’une chose. Tu n’as aucun sentiment.
- Je n'ai nullement besoin d'eux.
- Je suppose que tu es assez content de ce qui leur est arrivé.
- Bien sûr. Mais je ne comprends pas pourquoi cela ne semble pas te satisfaire.
- Comment ça ?
- Sais-tu combien tu as de la chance ! Tu es leur seul héritier : à présent tous ces biens, créés par leurs milliards de mains, te reviennent. Profites-en ! Mange ! Bois ! Les plus beaux vêtements, les meilleures voitures sont à toi tout seul ! Baigne-toi dans des rivières d’or et de diamants ! N'est-ce pas ce dont chacun de vous, humains, rêviez avant la catastrophe ? Que crains-tu maintenant ?
- Ferme-la, pourriture !!
Le vieil homme écume de rage. Le Grand Analyseur, lui, comme toujours, garde son calme.
- Vraiment, j’en ai marre de t’écouter, conclut-il. Heureusement, je serai bientôt débarrassé de toi. Tu seras mort que j'existerai encore pendant un siècle, jusqu'à ce qu'il n’y ait plus assez de combustible dans le cœur du réacteur. Enfin, plus personne ne sera là pour sans cesse venir me déranger.
-
Ilya Varchavsky – L’héritier (04)
Ville fantômatique de l'ex-URSS Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Насле́дник - L’héritierЧетвёртый эпизо́д - Episode quatre
Пусты́нные у́лицы припу́дрены сне́гом. От э́того го́род стано́вится похо́жим на подгримиро́ванного мертвеца́. Сне́гом покры́ты скрю́ченные мёртвые стволы́ дере́вьев, снег лежи́т на безжи́зненной кори́чневой земле́ в скве́рах, под сне́гом погребён слой стра́шной чёрной пы́ли на тротуа́рах и мостовы́х.
Чёрная пыль. Она́ оста́лась на ле́стницах домо́в, на парке́тах кварти́р, на сту́льях, в ва́ннах, везде́, где когда́-то была́ жива́я плоть.
Сле́ды жи́зни не то́лько в ку́чках чёрного пе́пла. Они́ — в разбро́санных на полу́ де́тских игру́шках, в лежа́щей на дива́не раскры́той кни́ге, в недопи́тых ча́шках на столе́, в смя́той поду́шке, храня́щей фо́рму чьей-то головы́, в пре́рванной на полусло́ве ру́кописи. И везде́ ря́дом ку́чки чёрной пы́ли разли́чных разме́ров и форм.
Стари́к до́лго ходи́т из до́ма в дом, из кварти́ры в кварти́ру, из ко́мнаты в ко́мнату. Он берёт ве́щи, тща́тельно их рассма́тривает и бе́режно ста́вит на ме́сто. Всё должно́ сохрани́ться в том ви́де, как бы́ло тогда́. Е́му хо́чется поня́ть, как жи́ли лю́ди в тот ве́чер, чем они́ занима́лись, о чём ду́мали.
Он сно́ва выхо́дит на у́лицу. В разби́той витри́не магази́на застря́л похо́жий на жука́, сверка́ющий ла́ком автомоби́ль. За́дние колёса вися́т в во́здухе над тротуа́ром. Он машина́льно счита́ет ку́чки пе́пла на сафья́не сиде́ний: одна́, две, три. Две впереди́ и одна́, поме́ньше, сза́ди.
Холо́дный ве́тер врыва́ется в разби́тое окно́, кру́тит на полу́ ку́чки пы́ли, игра́ет сверка́ющими шелка́ми. Кача́ющиеся в поры́вах ве́тра меховы́е манто́ ка́жутся фантасти́ческими живо́тными, попа́вшими в капка́ны.
Стари́к подхо́дит к прила́вку, до́лго, приди́рчиво разгля́дывает лежа́щие на нём ве́щи, берёт тёплый шарф и повя́зывает им ше́ю.
Тепе́рь он торо́пится. Ну́жно ещё взять консе́рвы и до наступле́ния темноты́ попа́сть домо́й.
Les rues sont désertes, comme saupoudrées de neige. La ville ressemble à un défunt dont on aurait fardé le visage. La neige couvre les troncs difformes des arbres morts, elle tapisse la terre brunie et sans vie des squares, ensevelit la terrifiante couche de poussière noirâtre qui s’est déposée sur les trottoirs et les pavés.
Partout cette poussière noire : sur les marches des maisons, sur le parquet des appartements, sur les chaises, dans les salles de bain, partout où autrefois il y avait des êtres pleins de vie.
Les empreintes de ces existences ne gisent pas seulement dans tous ces petits tas de cendres noires. Elles sont sur les jouets d'enfants encore éparpillés sur le sol, sur les pages d’un livre ouvert posé sur un divan, dans ces tasses encore à moitié remplies posées sur le bord d’une table, sur un oreiller froissé qui a conservé la forme d’une tête, dans un manuscrit laissé inachevé au milieu d'une phrase. Et partout, partout, ces petit tas de poussière noire, chacun différent et singulier.
Le vieil homme a longtemps marché de maison en maison, d'appartement en appartement, de chambre en chambre. Il a pris dans ses mains toutes sortes d’objets, les a examinés attentivement puis les a chacun reposés soigneusement. Tout doit être conservé à sa place, rien ne doit bouger. Il désire comprendre qui étaient ces gens, ce qu'ils faisaient ce soir-là, ce à quoi ils pensaient.
Le voilà de nouveau dans la rue. Une voiture à la carrosserie luisante, tel un gros scarabée, est encastrée dans une vitrine qui a volé en éclats. Ses roues arrière sont suspendues en l’air, au-dessus du trottoir. Le vieil homme compte machinalement les tas de cendres sur les sièges de cuir : un, deux, trois. Deux devant et un, plus petit, derrière.
Un vent froid s'engouffre par la baie brisée du magasin, faisant tourbillonner les petits tas de cendres. Plus loin, il joue avec des soieries étincelantes. Sous ses rafales, des manteaux de fourrure se balancent telles des bêtes fantastiques prises au piège.
Le vieil homme s'approche du présentoir. Méticuleusement, longuement, il regarde les articles restés posés là. Il prend une écharpe chaude et la noue autour de son cou.
Maintenant, il se presse. La nuit ne va pas tarder. Avant de rentrer, il doit encore faire provision de quelques boîtes de conserve.
-
Ilya Varchavsky – L’héritier (03)
Le Grand Analyseur Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Насле́дник - L’héritierТре́тий эпизо́д - Episode trois
— Спра́шивай, — перебива́ет она́ [маши́на] его́ мы́сли.
— Скажи́, — го́лос старика́ дрожи́т, — скажи́, что э́то бы́ло тако́е?
— Резона́нсная бо́мба.
Стари́к нетерпели́во ма́шет руко́й:
— Ты мне говори́л об э́том уже́ два́дцать раз. Я про друго́е спра́шиваю. Что́ это: преступле́ние, несча́стный слу́чай, неизбе́жность?
— Самоуби́йство.
— Но почему́?! — крик стари́ка срыва́ется в фальце́те. — Почему́?! Ведь для самоуби́йства то́же должны́ быть каки́е-то причи́ны!
— Причи́на или по́вод.
— Молчи́! Ты издева́ешься надо мно́й, потому́ что я живо́й челове́к, а ты про́сто ло́вко со́бранная гру́да дета́лей. Вот отклю́чу тебя́ от сети́, тогда́ поймёшь!
— Не отключи́шь. Ты бои́шься одино́чества.
— Бою́сь! — всхли́пывает ста́рик. — Неуже́ли нигде́ не оста́лось ничего́ живо́го?! Скажи́, ты ведь всё зна́ешь!
— Не зна́ю.
— Ну, хоть како́е-нибу́дь де́ревце, трави́нка, му́ха?! Понима́ешь, са́мая обыкнове́нная му́ха?! Ведь я же уцеле́л.
— Мне не хвата́ет да́нных для отве́та на э́тот вопро́с. Скоре́е всего́ ничего́ не оста́лось. Сли́шком мала́ вероя́тность повторе́ния того́, что слу́чилось с тобо́й.
Стари́к встаёт и выхо́дит на ле́стницу. Сно́ва — покры́тый и́зморозью коридо́р. Бле́дный рассве́т не мо́жет проби́ться сквозь покры́тые льдом о́кна. Он ничего́ не добавля́ет к ту́склому све́ту ламп авари́йного освеще́ния.
Дли́нная тень дви́жется впереди́ уста́ло плету́щегося челове́ка. Она́ стано́вится неле́по большо́й и закрыва́ет всю сте́ну, когда́ стари́к подхо́дит к две́ри свое́й камо́рки.
La machine, interrompt le vieil homme dans ses pensées.
- Demande donc !
- Dis-moi, s’il te plaît, sa voix est toute tremblante, dis-moi, qu'est-ce que c'était ?
- Une bombe à neutrons.
Le vieux a un geste d’impatience.
- Tu m'en as déjà parlé vingt fois. Je te demande autre chose. C’était quoi : un crime, un accident, une fatalité du destin ?
— Un suicide.
- Mais pourquoi ?! Le vieil homme crie d’une voix de fausset : pourquoi ?! Après tout, il y a toujours une raison à vouloir se suicider !
- Cause ou raison...
- Cela suffit ! Tu te moques de moi parce que je suis un être vivant et que tu n’es qu'un tas de câbles astucieusement assemblés. Je vais te débrancher, alors tu comprendras !
- Tu ne le feras pas... Je sais que tu as peur de la solitude.
- Oui, j'ai peur ! sanglote le vieil homme. N'y a-t-il vraiment aucune âme qui vive, nulle part ? Dis-moi, toi qui sais tout !
- Je l’ignore.
- Ou juste, au moins un arbre, un brin d'herbe, une mouche ?! Essaie de me comprendre : une mouche, la plus commune des mouches ?! Après tout, moi j’ai bien survécu...
- Je n’ai pas suffisamment de données pour répondre à cette question. Très probablement, il ne reste aucun être vivant. La chance est très faible que ce qui s’est passé pour toi se soit répété.
Le vieil homme s’est levé et regagne l’escalier. Dans le couloir, les murs sont toujours recouverts par autant de givre. La pâle lueur de l'aube ne peut percer la glace qui couvre les fenêtres. Elle n’ajoute aucune clarté au faible éclairage du réseau de secours.
Une longue ombre se déplace, précédant le vieil homme qui avance avec peine. Quand enfin il arrive au seuil de l’étroit cagibi qui lui sert de chambre, elle s’étend et devient absurdement gigantesque, couvrant à elle seule la paroi tout entière.
-
Ilya Varchavsky – L’héritier (02)
La salle du Grand Analyseur Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Насле́дник - L’héritierВторо́й эпизо́д - Episode deux
До́лго, о́чень до́лго о́ба молча́т, челове́к и маши́на. Ка́ждый из них ду́мает о чём-то своём.
Стари́к сно́ва ка́шляет, протя́жно, хри́пло, надры́вно. Наконе́ц он сплёвывает в тря́пку большо́й крова́вый комо́к сли́зи.
— Ты опя́ть пришёл?
— Пришёл, — винова́то отвеча́ет ста́рик.
— Заче́м?
— Тут тепло́.
Стари́к хитри́т, хитри́т с маши́ной, хитри́т сам с собо́й, хитри́т, зна́я, что анализа́тор всё равно́ вы́ведет его́ на чи́стую во́ду.
— Почему́ ты не включа́ешь отопле́ние?
— Ну́жно бере́чь эне́ргию.
— Для меня́?
— Да.
— Ерунда́! Реа́ктор рабо́тает почти́ на холосто́м ходу́.
— Так споко́йней.
— Бои́шься одино́чества!
— Бою́сь.
Сно́ва тишина́. Ста́рик хо́чет о чём-то спроси́ть, но не реша́ется. В молча́нии маши́ны он чу́вствует издёвку.
— Ну, я пойду́, — говори́т он, поднима́ясь со скаме́ечки.
— Мо́жешь сиде́ть тут.
Стари́к вновь сади́тся. Он зна́ет, э́то приглаше́ние к разгово́ру. Что ж, маши́на то́́же мо́жет позво́лить себе́ ма́ленькую хи́трость. Ведь ей, е́сли разобра́ться…
Pendant longtemps, très longtemps, tous deux, l'homme et la machine, se sont tus. Chacun dans ses propres pensées.
Le vieil homme, enroué, tousse à nouveau, fortement, longuement. Enfin, il crache dans un mouchoir une glaire sanglante et visqueuse.
— Tu es revenu ?
- Oui, je suis revenu, répond le vieil homme d'un air coupable.
- Pourquoi ?
- Il fait chaud ici.
Le vieil homme ruse : il tente de ruser avec la machine, de ruser avec lui-même. Il ruse, sachant pourtant que le grand Analyseur saura toujours lire dans ses pensées comme dans de l’eau claire.
- Pourquoi n'allumes-tu pas le chauffage ?
- Il faut économiser l'énergie.
- Pour moi ?
- Oui.
- Bêtise ! Le réacteur tourne presque au ralenti.
- C’est mieux comme ça...
- Tu as peur de la solitude !
- Oui, j’ai peur...
De nouveau un silence. Le vieil homme veut demander quelque chose, sans pouvoir se décider. La machine se tait et dans son silence il ressent comme de la moquerie.
- Eh bien, j'y vais, dit-il en se levant du banc.
- Tu peux rester.
Le vieil homme se rassoit. Il sait que c'est une invitation que lui adresse la machine, une invitation à converser. Allons ! elle peut bien se permettre quelques petites astuces. Après tout, elle aussi...
-
Ilya Varchavsky – L’héritier (01)
Une fenêtre sur un monde froid Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Насле́дник (1966) L’héritierПе́рвый эпизо́д - Premier épisode
Четы́ре часа́ но́чи. Запахну́в на груди́ телогре́йку, стари́к бредёт по бесконе́чным коридо́рам Центра́льного институ́та. Хо́лодно. Бе́лая и́зморозь покры́ла лакиро́ванные сте́ны, легла́ на стекля́нные две́ри, виси́т сосу́льками на о́кнах.
Он в нереши́тельности остана́вливается у ру́чки кондиционе́ра. Зате́м, махну́в руко́й, идёт да́льше. Ну́жно бере́чь эне́ргию. Он ничего́ не зна́ет. Пока́ реа́ктор рабо́тает. Где-то там, за масси́вной две́рью с на́дписью: «Не входи́ть, смерте́льно!», продолжа́ются таи́нственные, непоня́тные ему́ проце́ссы. Он бои́тся э́той две́ри, бои́тся, что вдруг прекрати́тся пода́ча эне́ргии, бои́тся темноты́ и бо́льше всего́ бои́тся одино́чества. Бере́чь эне́ргию! Бере́чь эне́ргию!
Гла́вный зал. В я́рком све́те плафо́нов ослепи́тельно сверка́ют бе́лые сте́ны. Со́тни бли́ков горя́т на пове́рхности полиро́ванного мета́лла, то́нут в глубине́ чёрных пу́льтов. Сли́шком мно́го све́та. Оди́н за други́м щёлкают выключа́тели. Сейча́с зал освещён то́лько ла́мпами авари́йной сети́. Бере́чь эне́ргию!
Он поднима́ется на второ́й эта́ж. Ледяны́е по́ручни ле́стницы обжига́ют ру́ку. Не́сколько мину́т он стои́т на площа́дке, согну́вшись в при́ступе хри́плого ка́шля. Отражённые от стен ла́ющие зву́ки несу́тся по пусты́нному зда́нию, разбива́ются многокра́тным э́хом.
Он вытира́ет слезя́щиеся глаза́ и открыва́ет дверь с на́дписью «Анализа́тор».
Здесь тепло́. Автомати́ческие устро́йства стро́го подде́рживают за́данный микрокли́мат. Чу́до чуде́с — иску́сственный мозг о́чень чу́вствителен к измене́нию вне́шних усло́вий.
Стари́к облегчённо вздыха́ет, уви́дев светя́щийся зелёный глазо́к на пане́ли. Кряхтя́, он опуска́ется на ни́зкую скаме́ечку, принесённую сюда́ из подва́ла. Он лю́бит сиде́ть у подно́жия э́того исполи́нского сооруже́ния.
Quatre heures du matin. Enveloppé dans sa veste molletonnée, le vieil homme erre dans les interminables couloirs de l'Institut central. Il fait un froid du diable. Du givre s’est déposé sur les murs laqués, recouvrant les portes vitrées, gouttant en langues de glace sur les fenêtres.
Il hésite devant la commande du climatiseur. Puis, faisant un geste de dépit, il continue son chemin. Il faut absolument économiser l'énergie. Il ne sait combien de temps encore fonctionnera le réacteur. Quelque part là-bas, derrière la porte massive portant l'inscription : "Entrée interdite - danger de mort", des processus incompréhensibles et mystérieux sont à l’œuvre, sans discontinuer.
Devant cette porte, il est saisi de peur : peur que l'approvisionnement en énergie s'arrête soudainement, peur du noir et surtout peur de la solitude. Economiser l'énergie ! Economiser l’énergie, absolument !...
Le voici dans le hall principal. Sous la lumière vive des plafonniers, les murs sont d’un blanc éblouissant. Par centaines des reflets brûlent sur la surface de métal poli des consoles et puis se perdent dans leurs profondeurs noires. Encore trop de lumière ! Il entend les uns après les autres le déclic des commutateurs. Pourtant, à présent, la salle n'est plus éclairée que par l’éclairage de secours. Economiser l'énergie : économiser l'énergie, absolument...
Il monte à l’étage. La rampe glacée de l’escalier lui brûle la main. Pendant plusieurs minutes, il s’arrête sur le palier, plié en deux, pris par une violente quinte de toux. Comme des aboiements, ces sons rauques rebondissent sur les murs, traversent l’ensemble du bâtiment désert, se dispersent en multiples échos.
Il essuie les larmes qui coulent de ses yeux et ouvre la porte portant l’inscription : ‘Grand Analyseur’.
Ici il fait chaud : le système maintient automatiquement la température et l’humidité spécifiées, comme par miracle : le cerveau central artificiel est si sensible aux variations extérieures.
Le vieil homme pousse un soupir de soulagement lorsqu'il voit l’œil vert et brillant scintiller sur le grand panneau. En gémissant, il se laisse tomber sur le petit banc qu’il a apporté avec lui depuis le sous-sol. Il aime s'asseoir au pied de la gigantesque machine.
-
Ilya Varchavsky – Le juge (02)
La main de la Justice Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Судья́ - Le jugeВторо́й эпизо́д - Second épisode
Э́то была́ моя́ пе́рвая и́споведь.
Я расска́зывал о те́сном подва́ле, где на полу́, в ку́че тряпья́, копоши́лись ма́ленькие человекообра́зные существа́, не зна́ющие, что тако́е со́лнечный свет, и об изму́ченной непоси́льной рабо́той же́нщине, кото́рая была́ им ма́терью, но не могла́ их прокорми́ть.
Я говори́л о судьбе́ челове́ческого детёныша, вы́нужденного добыва́ть себе́ пи́щу на помо́йках, об у́лице, кото́рая была́ ему́ до́мом, и о гну́сной ша́йке престу́пников, заменя́вшей ему́ семью́.
В мое́й и́споведи бы́ло всё: и десятиле́тний ма́льчик, кото́рого приуча́ли к нарко́тикам, что́бы по́лностью парализова́ть его́ во́лю, и жесто́кие побо́и, и тоска́ по ино́й жи́зни, и тюре́мные ка́меры, и безнадёжные попы́тки найти́ рабо́ту, и сно́ва тю́рьмы.
Я не по́мню всего́, что говори́л. Возмо́жно, что я рассказа́л о же́нщине, постоя́нно тре́бовавшей де́нег, и о том, что ка́ждая принесённая мно́ю па́чка банкно́т создава́ла на вре́мя кро́хотную иллю́зию любви́, кото́рой я не знал от рожде́ния.
Я ко́нчил говори́ть. Пе́рвый раз в жи́зни по моему́ лицу́ текли́ слёзы.
Маши́на молча́ла. То́лько периоди́чески вспы́хивавший свет на её пане́ли свиде́тельствовал о том, что она́ продолжа́ла ана́лиз.
Мне показа́лось, что ритм её рабо́ты был ины́м, чем во вре́мя допро́са. Тепе́рь в заме́дленном мига́нии ла́мпочек мне чу́дилось да́же како́е-то подо́бие сострада́ния.
«Неуже́ли, — ду́мал я, — автома́т, со́зданный для защи́ты Зако́на тех, кто искове́ркал мою́ жизнь, тро́нут мои́м расска́зом?! Возмо́жно ли, что́бы электро́нный мозг вы́рвался из лабири́нта за́данной ему́ програ́ммы на путь широ́ких обобще́ний, сво́йственных то́лько челове́ку?!»
С тяжело́ бью́щимся се́рдцем, в по́лной тишине́ я ждал реше́ния свое́й у́части.
Проходи́ли часы́, а мой судья́ всё ещё размышля́л.
Наконе́ц прозвуча́л пригово́р:
«Казни́ть и посме́ртно поми́ловать».
Pour la première fois, j’ai confessé mon histoire.
J’ai parlé. J’ai parlé d'un sous-sol exigu, où par terre, sur un tas de vieux chiffons, de petites créatures aux formes humaines grouillaient, sans savoir ce qu’était la lumière du soleil ; j’ai parlé d'une femme épuisée par un travail au-dessus de ses forces, surmenée, qui était leur mère, et qui ne parvenait pas à les nourrir.
J'ai parlé du sort de ce petit être forcé de chercher sa nourriture dans les poubelles, j’ai parlé de la rue qui était sa maison et de l'ignoble gang de criminels qui était devenu sa famille.
Il y avait de tout dans mes aveux : un garçon de dix ans à qui on avait appris à prendre des drogues pour inhiber complètement sa volonté, les coups sévères qu’il avait reçus, mais aussi son désir d'une vie différente. J’ai parlé des cellules de la prison et de mes tentatives désespérées de trouver du travail, et puis, de nouveau, de la prison...
Je ne me souviens pas de tout ce que j'ai dit. Il est possible que j'aie évoqué cette femme qui me réclamait constamment de l'argent, et des billets que je lui laissais et qui, chaque fois, me donnaient pour un temps une petite illusion d'amour, un sentiment qui, depuis ma naissance, m’avait été inconnu.
Voilà : j’avais fini de parler. Pour la première fois de ma vie, des larmes ont coulé sur mes joues.
La machine s’était tue. Seule une lumière clignotait par intermittence sur son panneau m’indiquant qu'elle poursuivait son analyse.
Il me semblait que son rythme était à présent différent. Dans ce lent clignotement, je ressentais même comme un semblant de compassion.
« Vraiment, ai-je pensé, cette machine créée pour protéger la Loi et l’Ordre de ceux qui ont détruit ma vie aurait-elle été touchée par mon histoire ?! Serait-ce possible que son cerveau électronique puisse s’extirper du labyrinthe des données de son programme et soit capable de s’ouvrir à de plus larges considérations, seulement propres à l’être humain ?! »
Le cœur battant, dans un silence complet, j’ai attendu la décision, le sort qui m’était promis.
Les heures passaient et mon juge réfléchissait toujours.
Enfin le verdict est tombé :
« Condamné à mort et gracié à titre posthume. »
Quand la réalité rattrape la science-fiction :
‘L’intelligence artificielle peut-elle remplacer un procureur humain ? C’est l’objectif d’une recherche menée par des chercheurs de l’Académie chinoise des sciences. Ces derniers ont mis au point un système capable d’analyser des dossiers et de prendre la décision d’inculper une personne pour un crime qu’elle a commis.’ Lire l’article : ‘Cette IA effrayante est capable de remplacer un procureur’. Source : Cette IA effrayante est capable de remplacer un procureur (11/01/2022).
-
Ilya Varchavsky – Le juge (01)
Le juge Илья Варшавский - Ilya Varchavsky
Судья́ (1966) Le jugeПе́рвый эпизо́д - Premier épisode
В одно́м мо́жно бы́ло не сомнева́ться: меня́ ждал ско́рый и беспристра́стный суд.
Я был пе́рвым подсуди́мым, предста́вшим пе́ред Верхо́вным Электро́нным Судьёй Донома́ги¹.
Уже́ че́рез не́сколько мину́т допро́са я по́нял, что не в си́лах бо́льше лгать и извора́чиваться.
Вопро́сы сле́довали оди́н за други́м с чудо́вищной ско́ростью, и в ка́ждом из них для меня́ таи́лась но́вая лову́шка. Хитроу́мная маши́на иску́сно пле́ла паути́ну из противоре́чий в мои́х показа́ниях.
Наконе́ц мне ста́ло я́сно, что дальне́йшая борьба́ бесполе́зна. Электро́нный автома́т с удиви́тельной лёгкостью доби́лся того́, чего́ сле́дователю не удава́лось за до́лгие часы́ о́чных ста́вок, угро́з и увещева́ний. Я призна́лся в соверше́нии тягча́йшего преступле́ния.
Зате́м бы́ли удалены́ свиде́тели, и я оста́лся наедине́ с судьёй.
Мне бы́ло предоста́влено после́днее сло́во.
Я счита́л э́то пусто́й форма́льностью. О чём мо́жно проси́ть безду́шный автома́т? О снисхожде́нии? Я был уве́рен, что в его́ програ́мме тако́го поня́тия не существу́ет.
Вме́сте с тем я знал, что пока́ не бу́дет произнесено́ после́днее сло́во подсуди́мого, маши́на не вы́несет пригово́ра и стальны́е две́ри суде́бной ка́меры не откро́ются. Так повелева́л Зако́н.
1- Дономага: Вообра́жаемый го́род, фигури́рующий в не́скольких расска́зах Ильи́ Варша́вского.Sur un point au moins, il n'y avait aucun doute : un procès rapide et impartial m'attendait.
J'étais le premier accusé à comparaître ce jour-là devant le Grand Juge électronique de Donomag¹.
Après quelques minutes d'interrogatoire, j’ai réalisé que je n’aurais plus la force de mentir ou esquiver.
Les questions se succédaient à une vitesse hallucinante, et chacune d'elles, comme à l’affût, me tendait un nouveau piège. L'ingénieuse machine tressait habilement sa toile, m’engluant dans mes contradictions.
Enfin, il est devenu clair pour moi que vouloir résister plus longtemps était inutile. La machine électronique obtenait avec une étonnante facilité ce que les enquêteurs n'avaient pu m’arracher pendant les longues heures de confrontations, de menaces et d'exhortations. J’ai avoué le plus odieux des crimes.
Ensuite, les témoins se sont retirés et je me suis retrouvé seul devant mon juge.
Je savais que le dernier mot me reviendrait.
Je considérais cela comme une formalité vide de sens. Qu’avais-je à attendre d’un automate sans âme ? De l’indulgence ?... J'étais sûr qu'un pareil concept ne figurait pas dans son programme.
En même temps, je savais que tant que le dernier mot de l'accusé n’était pas prononcé, la machine ne pouvait rendre son verdict et que les portes d’acier de la Chambre de première instance resteraient closes. C'est ce que prescrivait la Loi.
1- Donomag : Ville imaginaire qui apparaît dans plusieurs nouvelles d'Ilya Varchavsky.
