-
M. Zochtchenko – La Perfidie, introduction (3)
Alfred Edmund Brehm, La vie des animaux (Tierleben). Illustration : Fédor Flinzer, 1877 Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
La Perfidie, introduction
Кова́рство (введе́ние)3- Des bêtes et des Hommes
Впро́чем, вот како́е мы име́ем соображе́ние.
7. Зве́ри, наприме́р. Предполо́жим, живо́тные. Ну, там, ска́жем, ко́шки, соба́ки, петухи́, пауки́ и так да́лее.
И́ли да́же в кра́йнем слу́чае взять – ди́кие зве́ри. Слоны́ там. Отча́сти жира́фы. И так да́лее.
Так у э́тих звере́й, согла́сно уче́нию Бре́ма, ничего́ подо́бного вро́де того́, что у нас, не быва́ет. Они́, как э́то ни стра́нно, кова́рства почти́ не понима́ют. И там у них э́того не́ту.
И э́то, вообще́ говоря́, отча́сти да́же курьёзно, что у люде́й э́то есть, а у оста́льных э́того не́ту. А лю́ди как бы всё-таки, чего́ бы там ни говори́ли, в не́котором ро́де есть вене́ц созда́ния, а те – наоборо́т. И тем не ме́нее у тех не́ту, а у э́тих есть. Вот э́то да́же стра́нно. И как-то неле́по.
Э́то все́гда отча́сти коро́било и волнова́ло наибо́лее че́стных специали́стов-фило́софов, пропове́дующих о́бщее разви́тие и душе́вную бо́дрость.
«Нельзя́ допуска́ть, – сказа́л в своё вре́мя сла́вный фило́соф Плато́н, – чтоб пти́цы и зве́ри име́ли нра́вственное превосхо́дство пе́ред людьми́».
Но с тех пор в ужа́сной, мо́жно сказа́ть, су́толоке жи́зни прошло́ что-то там, ка́жется, две ты́сячи лет, и э́ти так и продолжа́ли и́меть то, чего́ не́ было у звере́й.
А зве́ри, мо́жет быть, тем вре́менем постепе́нно соверше́нствовались и соверше́нствовались и, наконе́ц, дошли́ до того́, чего́ они́ сейча́с из себя́ представля́ют.
8. (…) Друго́е де́ло, что им там всё-таки про́ще обходи́ться. Как сказа́л поэ́т про како́го-то, не по́мню, зверька́ – что-то тако́е:
И под ка́ждым ей листко́м
Был гото́в и стол и дом.¹Э́то, ка́жется, он сказа́л про како́го-то отде́льного представи́теля живо́тного ми́ра. Что-то тако́е в де́тстве чита́лось. Кака́я-то чепуха́. И по́сле заволокло́ тума́ном. Одни́м сло́вом, речь шла там про каку́ю-то пти́цу и́ли про каку́ю-то козу́. И́ли, ка́жется, про бе́лку. Что ей так легко́ живётся и что ей, коне́чно, в го́лову не прихо́дит ловчи́ться и́ли там идти́ на вся́кие лесны́е комбина́ции и афе́ры.
Но э́то, коне́чно, друго́й вопро́с. В о́бщем, то́лько факт, что живо́тный и расти́тельный мир почти́ не знако́м с кова́рством. (…)
La cigale et la fourmi, dessin d'enfant Cependant, voici ce que nous avons en tête.
Les animaux, prenons cet exemple. Eh bien, il y a, disons, des chats, des chiens, des coqs, des araignées, etc.
Ou même à la limite, prenez des animaux sauvages : là, des éléphants, voire des girafes, et ainsi de suite.
Eh bien, selon les enseignements d’Alfred Brehm¹, ces animaux ne sont en rien semblables à nous. Curieusement, c’est à peine s’ils comprennent ce qu’est la perfidie. Ils ne la possèdent pas.
Ainsi, d’une manière générale, il est assez curieux qu’elle soit l’apanage des Hommes et pas du reste des êtres vivants. Pourtant l’Homme serait, à l’inverse des bêtes, quoi qu’on en dise en somme le couronnement de la création, contrairement aux animaux. Toutefois, les premiers la possèdent et les seconds non. Voilà chose bien étrange. Et même en quelque sorte absurde.
Cela a toujours quelque peu troublé et inquiété les spécialistes philosophes les plus honnêtes qui ont prôné l’idée du développement social et de la vigueur spirituelle.
« L’on ne peut avancer, a dit un jour le grand Platon, que les oiseaux et les autres bêtes aient quelque supériorité morale sur les humains. »²
Mais depuis lors, dans le terrible, pourrait-on dire, tohu-bohu de la vie, environ deux mille ans se sont écoulés, et les humains ont continué à posséder ce que les animaux n’ont jamais eu.
Et les animaux, peut-être, entre-temps, de leur côté se sont progressivement améliorés et améliorés pour devenir finalement ce qu'ils sont aujourd'hui. (...)
D’autre part, c’est qu’il est tout de même plus facile pour eux de s’en sortir. Un poète a dit à propos d’une bestiole, je ne me rappelle plus laquelle, quelque chose comme ceci :
« Et sous chaque feuille pour elle
Le couvert et le gîte étaient prêts. »³Il semble qu’il ait dit cela à propos de quelque représentant du monde animal. J'ai lu quelque chose comme ça quand j'étais gosse. Des bêtises. Et puis tout ça est devenu flou. En un mot, il parlait d'une sorte d'oiseau ou bien d’une chèvre. Ou était-ce à propos d'un écureuil ? Que la vie est facile pour ce petit animal ! Et, bien sûr, jamais il ne lui viendrait à l’idée de tricher ou de recourir à toutes sortes d’arnaques forestières et d’affaires douteuses.
Mais il s’agit là, bien sûr, d’une autre question. En définitive, le fait qu’il nous faut retenir est que le monde animal et végétal est bien peu familier de celui de la perfidie. (...)
1- Alfred Edmund Brehm (1829-1884) zoologue et écrivain allemand, à l’époque, grand vulgarisateur sur la vie des animaux.
2- Lire à ce sujet : Laurent, J., ‘L’animalité de l’homme selon Platon’.
3- Extrait de la fable ‘La cigale et la fourmi’ (Стрекоза и Муравей) d’Ivan Krylov, 1808. Lire (en russe).
-
M. Zochtchenko – La Perfidie, introduction (2)
© Caméra Lucida Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
La Perfidie, introduction
Кова́рство (введе́ние)2- Cap sur la Perfidie
5. И, в си́лу вышеизло́женного, отлича́ясь оптими́змом и кра́йней любо́вью к жи́зни и к лю́дям, реши́ли мы бо́льше не напира́ть на сатири́ческую сто́рону де́ла.
И, не отка́зываясь во́все от сати́ры, реши́ли мы с э́того моме́нта слегка́, что ли, перемени́ть курс на́шего литерату́рного корабля́.
И да́же въе́зжая, как ви́дите, в столь отве́тственную га́вань, нося́щую гро́зное назва́ние «Кова́рство», реши́ли мы уже́ и на э́тот раз попро́бовать свои́ си́лы не в ка́честве же́лчного сати́рика пре́жней форма́ции, из таки́х, кото́рые зала́мывают ру́ки, стыдя́т и восклица́ют, а реши́ли мы попро́бовать себя́ в ка́честве, ну, вро́де бы чле́на колле́гии защи́тников.
Коне́чно, каза́лось бы, в вы́сшей сте́пени стра́нно защища́ть подо́бные дефе́кты челове́ческого ду́ха, но защи́та у нас бу́дет до не́которой сте́пени своеобра́зная, и далеко́ не всех мы наме́рены защища́ть.
6. Ита́к, зна́чит, произнося́ на па́лубе на́шего корабля́ подо́бные эффе́ктные ре́чи, пыта́емся мы тем вре́менем въе́хать в обши́рную и пло́хо защищённую га́вань. Но бу́рные во́ды всевозмо́жных литерату́рных тече́ний, вдре́безги разби́вшие бе́рег, не разреша́ют нам с лёгкостью э́то произвести́.
И, жела́я тогда́ пережда́ть не́которое вре́мя, чтоб обду́мать, как бы поле́гче к э́тому подойти́, – остана́вливаемся мы на ре́йде и не без расте́рянности погля́дываем на берега́, на кото́рых уже́, подми́гивая, проха́живаются вся́кого ро́да проходи́мцы, жу́лики, хитрецы́, ара́пы, комбина́торы и запле́чных дел мастера́¹.
И при ви́де э́того сбро́да у нас на душе́ де́лается слегка́, мы бы сказа́ли, коломи́тно.
И мы так восклица́ем: «Ах, ка́жется, мы напра́сно реши́ли заступи́ться за э́ту шу́шеру!»
Et, en raison de ce qui précède, nous distinguant par un optimisme et un amour extrême pour la vie et les gens, nous avons décidé de ne pas insister davantage sur les aspects satiriques de la chose.
Et, sans abandonner complètement la satire, nous avons décidé ici de modifier légèrement peut-être le cap de notre croisière littéraire.
Et même si nous entrons, comme vous le voyez, dans un vaste havre répondant au terrible nom de « Perfidie », nous avons décidé cette fois de ne pas paraître tels ces satiristes bilieux de l’ancienne école, un de ceux qui se démènent, se scandalisent et s’exclament, mais de nous essayer en tant que membre de la confrérie de ses défenseurs.
Bien sûr, il semblerait extrêmement étrange d’être le suppôt de tels défauts de l’esprit humain, mais notre ligne de défense sera quelque peu originale et loin de vouloir protéger tout le monde.
Cela signifie donc que pendant qu’on déclame des discours éclatants sur le pont de notre navire, nous tenterons en même temps d’entrer dans ce port, si vaste et bien mal défendu. Mais les eaux tumultueuses de tant de courants littéraires ont depuis saccagé ses berges, ne nous permettant pas d’y aborder facilement.
Et puis, voulant prendre le temps de réfléchir à la meilleure façon d'accoster, nous jetons l’ancre dans la rade et, non sans désarroi, regardons vers le quai sur lequel toutes sortes d'escrocs, filous, roublards, coquins, intrigants et autres exécuteurs des hautes œuvres¹ déjà font les cents pas.
Et à la vue de cette canaille, notre âme, pourrions-nous dire, est légèrement prise d’angoisse.
Et nous nous exclamons : - Oh là là, il semble que c’est en vain que nous ayons décidé de prendre le parti de cette racaille !
1- L’expression russe ici employée : ‘maître du havre-sac’ (заплечных дел мастер) servait à désigner le ‘bourreau’ dans l'ancienne Russie. Lire en russe. -
M. Zochtchenko – La Perfidie, introduction
L'intrigue, James Ensor, 1890 Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
III. La Perfidie - Кова́рство
Extrait du Livre bleu ciel (Голуба́я кни́га)
(1935)
Introduction - Bведе́ние
Note du traducteur : nous avons ‘omis’ ici, en particulier, les nombreuses anecdotes historiques que l’auteur distille en guise d’exemples au cours de cette longue introduction. (Les notes de bas de page ainsi que le sous-titre donné à chaque extrait sont du traducteur.)
1- Le dur métier de satiriste
1. Ита́к, не без душе́вных треволне́ний открыва́ем но́вый отде́л – «Кова́рство». Но, пре́жде чем приступи́ть к де́лу, дозво́льте подели́ться с чита́телем гражда́нской ско́рбью.
2. Свое́й профе́ссией, уважа́емый чита́тель, мы не осо́бенно дово́льны.
Профе́ссия сати́рика дово́льно, в су́щности, гру́бая, крикли́вая и малосимпати́чная.
Постоя́нно прихо́дится говори́ть окружа́ющим каки́е-то ко́лкости, каки́е-то гру́бые слова́ – «дураки́», «шантрапа́», «подхали́мы», «зае́лись» и так да́лее.
Действи́тельно, подо́бная профе́ссия в друго́й раз как-то да́же озада́чивает совреме́нников. Не́которые ду́мают: «Да что́ это тако́е? Не мо́жет быть! Да ну́жно ли э́то, вообще́-то говоря́?»
3. И ве́рно – на пе́рвый, пове́рхностный взгляд все други́е профе́ссии ка́жутся значи́тельно миле́й и досту́пней челове́ческой душе́.
Бухга́лтер, наприме́р, специа́льно как-то там скла́дывает ци́фры ме́жду собо́й на по́льзу стра́ждущего челове́чества, что́бы оно́, так сказа́ть, не сли́шком проворова́лось в де́нежном смы́сле.
Друго́й там како́й-нибу́дь тип из актёрской бра́тии энерги́чно поёт с эстра́ды и свои́м, ска́жем, козлето́ном отвлека́ет люде́й от всевозмо́жных жите́йских страда́ний.
Там како́й-нибу́дь, я не зна́ю, профе́ссор, пито́мец академи́ческих нау́к, реши́тельно всё зна́ет и опя́ть-таки всех удивля́ет свои́ми невероя́тными зна́ниями.
Хиру́рг ре́жет ра́зные я́звы и карбу́нкулы на на́ших скоропо́ртящихся тела́х, спосо́бных ка́ждую мину́ту загни́ть и зачерви́веть. Водола́з откачи́вает во́ду и ныря́ет на дно морско́е. Дво́рник стережёт дом и открыва́ет кали́тку.
И то́лько, я говорю́, мы, сати́рики, вро́де как бы и не лю́ди, а соба́ки.
4. Нет, вообще́-то говоря́, е́сли поду́мать глу́бже, профе́ссия э́та то́же ну́жная и поле́зная в обще́ственном смы́сле. Она́ одёргивает дурако́в и предостерега́ет у́мных от их глу́пых посту́пков. Она́ расширя́ет кругозо́р и мобилизу́ет внима́ние то одни́х, то други́х на борьбу́ то с тем, то с э́тим. Она́ иллюстри́рует вся́кого ро́да реше́ния и постановле́ния, а та́кже прино́сит изве́стную по́льзу в смы́сле перевоспита́ния лю́дских ка́дров.
Так что профе́ссия, спо́ру нет, в вы́сшей сте́пени не так уж о́чень осо́бенно бесполе́зная.
Еди́нственно, я говорю́, профе́ссия тем нехороша́, что она́ не даёт мно́го беспе́чной ра́дости своему́ владе́льцу.
Она́ утомля́ет ум и зре́ние. Она́ вредна́ и недопусти́ма при малокро́вии и туберкулёзе. А та́кже при коли́те и я́звах желу́дка е́ю не сле́дует занима́ться.
Она́ предрасполага́ет к меланхо́лии и наруша́ет обме́н веще́ств. Не́рвная экзе́ма и са́харное изнуре́ние та́кже ино́й раз суть пря́мые сле́дствия э́той вре́дной профе́ссии. Кро́ме того́, она́ по́ртит хара́ктер, ссо́рит с окружа́ющими и нере́дко разво́дит с жёнами.
Ainsi, non sans une certaine anxiété au cœur, nous ouvrons un nouveau chapitre : « La perfidie ».
Mais avant de passer aux choses sérieuses, permettez-moi de partager avec vous ma tristesse d’honnête citoyen.
Cher lecteur, nous ne sommes guère satisfaits de notre métier.
La profession de satiriste est en fait assez grossière, tapageuse et antipathique.
Vous devez constamment lancer des piques à votre entourage, des mots vulgaires : « cons », « salauds », « lèche-culs », « culottés », etc.
Et en effet, une telle profession laisse même parfois perplexe nos contemporains. Certains pensent : « Qu’est-ce que c’est que ce métier ? C'est pas possible ! Pour tout dire : est-il vraiment nécessaire ? »
Et c'est vrai : à première vue et superficiellement, toutes les autres professions semblent bien plus douces et à la portée de toutes les âmes.
Un comptable, par exemple, s’adonne spécifiquement à l’addition de chiffres pour le bien-être d’une humanité souffreteuse, afin, pour ainsi dire, qu'elle ne fauche pas trop dans le tiroir-caisse.
Un autre, acteur dans une troupe, s’époumone énergiquement sur une scène, d’une voix, avouons-le, de chèvre, et distrait les gens de toutes sortes d’afflictions quotidiennes.
Quelque part, il doit bien y avoir un professeur, pupille d’une académie scientifique, qui sait absolument tout sur tout et ainsi, chaque fois, surprend encore son monde par ses incroyables connaissances.
Le chirurgien découpe au scalpel divers ulcères et anthrax sur nos corps périssables, enclins à pourrir et être rongés par les vers à tout instant. Un scaphandrier plonge au fond de la mer. Un concierge garde l’immeuble et ouvre le portail.
Et seulement nous, vous dis-je, les satiristes, ne serions-nous pas d’honnêtes gens, mais des chiens.
Pourtant, d'une manière générale, si l'on y réfléchit plus profondément, ce métier est aussi utile et indispensable à la société. Il remet les imbéciles à leur place et prévient les gens intelligents de leurs actes stupides. Le satiriste élargit les horizons de la pensée et suscite l’attention des uns ou des autres afin qu’ils se dressent contre ceci ou cela. Il éclaire toute une série de choix et de décisions, et contribue également de manière positive à la rééducation des masses.
Une profession, donc, qui n’est sans nul doute pas totalement inutile au bout du compte.
La seule chose qui est mauvaise dans ce métier, c'est que je dis qu'il n’offre guère d’insouciantes satisfactions à celui qui l’exerce.
C’est une activité qui fatigue l'esprit et la vue. Nocive et prohibée si vous souffrez d'anémie et de tuberculose. Et si vous avez quelque ulcère d'estomac ou une inflammation du côlon, la profession vous est fortement déconseillée.
Ce métier prédispose à la mélancolie et détraque le métabolisme. L'eczéma nerveux et l’hypoglycémie sont aussi parfois des conséquences directes de cette néfaste profession. Un métier, de plus, qui gâte le caractère, pousse à se quereller avec son entourage et souvent même conduit au divorce.
-
M. Zochtchenko – De l’Amour, épilogue
Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
De l’Amour, épilogue
Любо́вь, послесло́вие
Extrait du Livre bleu ciel (Голуба́я кни́га)
(1935)
Ита́к, на э́том, уважа́емые това́рищи, мы зака́нчиваем наш отде́л «Любо́вь».
И вот, что же мы ви́дим, прочита́вши всё э́то с добросо́вестным стара́нием? Что же мы ви́дим, прочита́вши нове́ллы из на́шей жи́зни и смешны́е расска́зы из пре́жней исто́рии?
А мы ви́дим, что любо́вь, как э́то ни удиви́тельно, свя́зана пре́жде всего́ с крупне́йшими неприя́тностями. То, зна́ете ли, обма́н наблюда́ется, то ссо́ра и завиру́ха, то муж ва́шей любо́вницы кру́глый дура́к, то жена́ у вас попада́ется така́я, что, как говори́тся, унеси́ ты моё го́ре, то вообще́ си́льная коры́сть наблюда́ется, то́лько припаса́й де́ньги.
Гла́вное, что мо́жно заключи́ть, – на́ши хара́ктеры уж о́чень препарши́вы. Они́, зна́ете, как-то ма́ло ещё приспосо́блены для заня́тий столь чуде́сными дела́ми, как, наприме́р, любо́вь, сва́дьбы, встре́чи с дороги́ми осо́бами и т. д.
Да, у нас, прихо́дится созна́ться, дрянны́е и коры́стные хара́ктеры, благодаря́ кото́рым мы са́ми закрыва́ем себе́ до́ступ к безо́блачной жи́зни.
И в э́том смы́сле мы всё-таки слегка́ зави́дуем тем бу́дущим, вполне́ перевоспи́танным молоды́м лю́дям, кото́рые, поплёвывая, бу́дут прожива́ть, ска́жем, че́рез пятьдеся́т лет. Вот уж э́ти, чёрт возьми́, возьму́т своё. Вот они́ не бу́дут разбаза́ривать своё время́ на ра́зную чепуху́ – на вся́кие кри́ки, сканда́лы…
Вообража́ем, с каки́ми образцо́выми, изуми́тельными краса́вицами они́ бу́дут, чёрт возьми́, знако́мы!
Да́же како́й-нибудь ме́лкий челове́чишко, не представля́ющий из себя́ ничего́ значи́тельного, и тот, наве́рное, бу́дет наряду́ со все́ми по́льзоваться великоле́пной, ска́зочной жи́знью, досто́йной челове́ка тех времён.
Ах, нет, мы не жа́луемся, мы в э́том смы́сле отча́сти то́же весьма́ дово́льны свои́ми серде́чными дела́ми, но э́то, коне́чно, не меша́ет нам ви́деть ко́е-каки́е недоста́тки. То, наприме́р, на́ша знако́мая оде́та небре́жно, то у неё на голове́, к приме́ру, така́я шля́почка, что ло́шади пуга́ются. То вообще́ про́сит повести́ её в ресторан. А то да́веча вёл одну́ под ру́ку – у ней, предста́вьте себе́, францу́зский каблу́к слома́лся. Гла́вное, со́вестно, идти́ не мо́жет: одна́ нога́ коро́че, друга́я длинне́е, когда́ идёт – хрома́ет. А снять ту́фли и идти́ в чулка́х – я не дозволя́ю. Мне как-то со́вестно, что у меня́ така́я да́ма идёт. Изво́зчиков не́ту. Де́нег ма́ло, чтоб наня́ть люде́й перенести́ да́му. Здоро́вье плохо́е, чтоб нести́ самому́. Да́ма пла́чет. Ах, каки́е быва́ют дела́!
Коне́чно, э́то ме́лочи, пустяки́ в сравне́нии с ве́чностью, но всё-таки хо́чется по́лного комфо́рта, кото́рый не за гора́ми.
Ainsi, chers camarades, nous terminons notre chapitre sur l’Amour.
Et alors, que voit-on après avoir lu tout cela avec conscience et diligence ? Que voyons-nous dans ces récits tirés de la vie quotidienne et ces amusantes anecdotes des siècles passés¹ ?
Là, nous découvrons que l’amour, aussi étonnant que ça puisse paraître, est principalement associé aux contrariétés les plus vives. Soit, voyez-vous, à cause de tromperies, querelles et mensonges, ou bien parce que le mari de notre maîtresse est un âne bâté, ou qu’alors on tombe sur une femme qui, comme on dit, nous casse les pieds ou, qu’enfin, à cause d’une profonde cupidité, nous n’aimons seulement qu’à conserver notre fric.
L’important, en conclusion, est de nous dire que nous sommes des personnages bien moches. Comme on l’a vu, encore inadaptés à s’engager dans des voies aussi merveilleuses que, par exemple, l'amour, le mariage ou bien aller à la rencontre d’êtres chers, etc.
Oui, il faut l’admettre, nous avons des caractères de cochons et sommes égoïstes, et, ainsi, à nous-mêmes, refusons l’accès à une vie sereine.
Et en ce sens, nous envions déjà un peu nos futures jeunes générations qui, elles, seront complètement rééduquées, et qui, à la louche, vivront, disons, d’ici une cinquantaine d’années. Elles, bon sang, feront des étincelles. Elles, ne perdront pas leur temps embarrassées par toutes sortes de bêtises, de hurlements, de scandales...
On imagine combien ce monde futur, fait de beautés, admirables et étonnantes, leur sera sacrément familier !
Et là, même le type sans importance, le plus insignifiant des bonshommes, jouira probablement, comme tous les autres, d'une vie magnifique et fabuleuse, digne d'une personne de cette future époque.
Oh, non, nous n’avons pas à nous plaindre, en ce sens que nous aussi nous nous satisfaisons bien en partie de nos histoires de cœur, mais cela, évidemment, ne nous empêche pas de constater certaines carences. Par exemple, que notre petite amie est négligemment vêtue, ou bien, par exemple, qu’elle porte sur la tête un chapeau à faire frémir un cheval. Ou qu’enfin elle demande qu’on lui offre le restaurant.
Et tout à l'heure, imaginez, j'en tenais une par le bras quand un de ses talons s'est cassé. Voilà alors que décemment elle ne peut plus marcher : une de ses jambes est plus courte, l'autre plus longue. Quand elle marche, elle boite. Mais je ne lui permets pas d’enlever ses souliers et de marcher ainsi, en bas. En quelque sorte c’est que j’ai honte d’elle. Alentour aucun fiacre, et pas assez d’argent pour lui payer une chaise à porteurs. Ma santé, quant à elle, est trop mauvaise pour la tenir à bout de bras. Voilà : la dame éclate en sanglots.
Oh, combien de choses peuvent ainsi arriver !
Bien sûr, ce sont des bagatelles, des vétilles comparées à l'éternité. Mais, malgré tout, chacun recherche le bonheur, un bonheur qui ne saurait tarder.
1- Rappelons que ‘Le livre bleu ciel’ relatent nombre anecdotes historiques que nous n’avons pas traduites dans ce chapitre. -
M. Zochtchenko – Un fâcheux incident à la noce (03)
"Laquelle d’entre elles est mon épouse ?" Un fâcheux incident à la noce
Сва́дебное происше́ствие
Episode trois - Третий эпизод
В э́то вре́мя го́сти на́чали за стол сади́ться.
Мама́ша христо́м-бо́гом про́сит обожда́ть ещё немно́го, не сади́ться. Но на госте́й пря́мо у́держу не́ту, пря́мо кида́ются на жра́тву и на вы́пивку.
Тут Воло́дю Завиту́шкина волоку́т на почётное ме́сто. И ря́дом с ним с одного́ бо́ку сажа́ют деви́цу.
Погляде́л на неё Воло́дька, и отлегло́ у него́ на се́рдце.
«Ишь ты, – ду́мает, – кака́я. Пря́мо, – ду́мает, – неду́рненькая. Без вся́кой шля́пки ей да́же лу́чше. Нос не так уж про́сится нару́жу».
От полноты́ чувств Воло́дя Завиту́шкин нацеди́л себе́ и ей вина́ и поле́з поздравля́ть и целова́ться.
Но тут и разверну́лись гла́вные собы́тия.
На́чали раздава́ться кри́ки и ра́зные во́пли.
– Э́то, – крича́т, – како́й-то ненорма́льный, су́кин сын. На всех деви́ц кида́ется. Молода́я супру́га ещё к столу́ не вы́шедши – прибира́ется, а он с друго́й на́чал упражня́ться.
Тут произошла́ абсолю́тная дрянь и неразбери́ха.
Воло́дьке бы, коне́чно, в шу́тку всё преврати́ть. А он о́чень оби́делся.
Его́ в сумато́хе како́й-то ро́дственник буты́лкой ти́снул по заты́лку.
Воло́дька кричи́т:
– А пёс вас разберёт! Насажа́ли ра́зных баб, а мне разбира́йся.
Тут неве́ста в бе́лом балахо́не явля́ется. И цветы́ в ру́чках де́ржит.
– Ах, так, – говори́т, – ну, так э́то вам вы́йдет бо́ком.
И опя́ть, коне́чно, во́пли, кри́ки и исте́рика. На́чали, коне́чно, ро́дственники выгоня́ть Воло́дьку из кварти́ры.
Воло́дька говори́т:
– Да́йте хоть пожра́ть. С у́тра, говори́т, не жра́вши по тако́й каните́ли.
Но ро́дственники поднажа́ли и ссы́пали Воло́дьку на ле́стницу.
На друго́й день Воло́дя Завиту́шкин по́сле рабо́ты зашёл в гражда́нский подотде́л и развёлся.
Там е́му сказа́ли не́сколько ки́слых слов.
– Хотя́, – говоря́т, – ино́й раз быва́ют таки́е легкомы́сленные бра́ки. Но впредь э́того не де́лайте. А то под суд попадёте.
И тут же сра́зу развели́.
Так что он тепе́рь холосто́й и сно́ва мо́жет жени́ться на жела́ющих.
Но че́го хоро́шего в бра́ке и заче́м к э́тому стремя́тся – э́то пря́мо тру́дно поня́ть.
Обыкнове́нно жёны изменя́ют, и зага́дочная подро́бность – всегда́ вме́сто му́жа лю́бят кого́-нибу́дь друго́го. Так что не зна́ю, как вы, а я гляжу́ про́тив тако́го бра́ка. Хотя́ е́сли говори́ть о бра́ке, то я стою́ за кре́пкий и твёрдый брак. Тем не ме́нее не закрыва́ю себе́ глаза́ на э́то и зна́ю, что́ это тако́е.
В о́бщем, вот чего́ одна́жды приключи́лось на любо́вном фро́нте.
Et c’est alors que les convives s’attablent.
La mère, au nom du Père, du Fils et du Saint-esprit, les prie de patienter encore un peu. Mais elle ne peut les retenir, déjà ils se jettent sur la bouffe et les boissons.
Et l’on conduit Volodia Zavitouchkine à la place d'honneur. Et, là, à côté de lui, on assoit une jeune femme.
Volodka la dévisage et son cœur est soulagé.
« Eh bien, pense-t-il, quelle nana ! Pour de bon, elle n’est pas si mal. Et sans chapeau, elle est encore mieux. Son nez n’est pas si long que ça. »
Transporté de béatitude, Volodia Zavitouchkine se verse un verre de vin et remplit celui de sa promise, s’apprêtant à la congratuler et l'embrasser.
Mais c’est ici que les événements se sont précipités en cris et en clameurs. Ils vocifèrent : - Quel sorte de fils de pute est ce cinglé ? Le voilà pas qu’il se jette sur toutes les filles ! La jeune épouse n’est pas encore assise à ses côtés, qu’il s’arrange déjà à batifoler avec une autre !
Et ce ne sont pèle-mêle qu’obscénités et noms d’oiseaux. Volodka, bien sûr, aurait pu prendre ça à la légère. Mais il en est très offusqué.
Dans la confusion, un proche de la famille s’approche et le frappe par derrière sur la tête avec une bouteille.
Volodka hurle : - Que le Diable vous emporte ! On m’a collé toute une collection de nanas et c’est à moi de m’en débrouiller !
Voilà qu’à ce moment-là la mariée apparaît dans sa robe blanche, tenant dans ses mains un bouquet de fleurs.
- Oh, puisque c’est comme ça, dit-elle, eh bien, ça va mal finir pour vous !
Et là, de nouveau, bien sûr, des cris et des vociférations hystériques. Bien sûr, toute la famille chasse Volodka de l'appartement.
Volodka ajoute : - Donnez-moi au moins quelque chose à bouffer. Depuis ce matin, j’ai rien avalé à cause de tous ces tracas !
Mais ils le fichent à la porte et l’expédient par l’escalier.
Le lendemain, après le travail, Volodia Zavitouchkine s'est rendu au service de l’état civil et a divorcé.
Là, les employés lui ont asséné quelques remarques acerbes : - Certes, lui ont-ils dit, on se marie parfois sur un coup de tête. Mais ne refaites pas ça à l'avenir. Sinon, vous finirez au tribunal.
Et le divorce a été immédiatement prononcé.
Il est donc désormais à présent célibataire et peut à nouveau épouser qui voudra bien de lui.
Mais qu’il y a-t-il de bien dans le mariage et pourquoi les gens souhaitent-ils tant se marier ? Voilà qui est tout simplement difficile à comprendre.
Habituellement, les femmes sont trompeuses, et, détail mystérieux, tombent toujours amoureuses de quelqu'un d'autre que leur mari. Donc, je ne sais pas pour vous, mais je suis contre de tels mariages. Mais, puisque nous parlons d’union conjugale, je défends l’idée d’un mariage fort et solide. Néanmoins, je ne suis pas aveugle et je sais de quoi il en retourne.
Voilà, c'est ce qui est arrivé, un jour, sur le front¹ de l'amour.
1- ‘Le front de l’amour’, prend ici le sens de ‘front de guerre’.
-
M. Zochtchenko – Un fâcheux incident à la noce (02)
Les carillons de la noce Un fâcheux incident à la noce
Сва́дебное происше́ствие
Episode deux - Второй эпизод
По́сле за́писи пошли́ молоды́е на кварти́ру к мама́ше. Там, коне́чно, по́лная сумато́ха. Стол накрыва́ют. Госте́й мно́го. И вообще́ семе́йное торжество́ – молоды́х ждут.
И каки́е-то ра́зные ба́рышни и кавале́ры по ко́мнате суетя́тся, прибо́ры ста́вят и про́бки открыва́ют.
А свою́ молоду́ю супру́гу Воло́дька Завиту́шкин ещё в прихо́жей потеря́л и́з виду.
Сра́зу его́, как на грех, обступи́ли ра́зные мама́ши и ро́дственники, на́чали его́ поздравля́ть и в ко́мнату тащи́ть. Привели́ его́ в ко́мнату, разгова́ривают, ру́ки жмут, расспра́шивают, в како́м, де́скать, сою́зе нахо́дится.
То́лько ви́дит Воло́дька – не разобра́ть ему́, где его́ молода́я жена́. Деви́ц в ко́мнате мно́го. Все ве́ртятся, все мота́ются, ну, пря́мо с у́лицы, со све́ту, хоть убе́й, не разобра́ть.
«Го́споди, – ду́мает Воло́дька, – никогда́ ничего́ подо́бного со мной не происходи́ло. Кака́я же из них моя́ молода́я супру́га?»
Стал он по ко́мнате ходи́ть ме́жду деви́ц. То к одно́й толкнётся, то к друго́й. А те дово́льно неохо́тно де́ржатся и осо́бой ра́дости не выка́зывают.
Тут Воло́дька немно́го да́же испуга́лся.
«Вот, – ду́мает, – на чём засы́пался – жену́ уж не могу́ найти́».
А тут ещё ро́дственники на́чали коси́ться – чего́ э́то молодо́й хо́дит как ненорма́льный и на всех деви́ц броса́ется. Стал Воло́дька к две́ри и стои́т в по́лном упа́дке.
«Ну, спаси́бо, – ду́мает, – е́сли сейча́с за стол сади́ться бу́дут. Тогда́, мо́жет, что-нибу́дь определи́тся. Кото́рая со мной ся́дет, та, зна́чит, и есть. Хотя́ бы, ду́мает, вот э́та бело-бры́сенькая се́ла. А то, ей-бо́гу, подсу́нут како́е-нибу́дь дерьмо́, пото́м живи́ с ним».
Après l’enregistrement à l’état-civil, les jeunes tourtereaux se rendent chez la mère de l’heureuse mariée. Là, bien sûr, dans l’appartement c’est le charivari le plus total. La table est dressée. Il y a de nombreux invités. En somme : une grande fête de famille.
Tous attendent l’arrivée des jeunes époux. Quelques damoiselles et damoiseaux s'affairent dans la pièce, installant les couverts et débouchant les bouteilles.
Et voilà-t-y pas que Volodka Zavitouchkine perd de vue sa jeune épouse dès l’entrée.
D’un coup, comme par malheur, diverses bonnes femmes et proches parents l’entourent, commencent à le féliciter, l’entraînent vers le salon. Dans le salon, on lui fait la conversation, on lui serre la main, on veut savoir à quel syndicat il est affilié.
Seulement, voyez-vous, Volodka ne sait plus où se trouve sa jeune épouse. Il y a tout un tas de jeunes femmes dans la pièce. Tout le monde tourne et vire. Eh bien, là, arrivant de l’extérieur, dans cette pénombre, pour de bon, il ne peut la reconnaître.
« Seigneur, pense Volodka, c’est bien la première fois que ça m’arrive ! Laquelle d’entre elles est mon épouse ? »
Il commence à arpenter la pièce, s’approchant de toutes ces jeunes femmes. Il se frotte à l’une, puis à l’autre. Et elles paraissent réticentes et ne lui manifestent aucune tendresse.
À ce moment-là, Volodka a même un peu peur.
« Me voilà bien coincé, pense-t-il, je n’arrive pas à remettre la main dessus... »
Et puis voilà que la famille, le regard en coin, commence à se poser des questions : « Pourquoi le jeune marié se jette-t-il comme un déjanté sur toutes les filles ? » Volodka se cale contre une porte, la mine complètement défaite.
« Pourvu, pense-t-il, qu’on passe à table rapidement. Là, peut-être on saura. Celle qui sera assise près de moi sera la bonne ! Et s’il en est ainsi, pense-t-il, ce sera elle ma petite blonde. A moins, par Dieu, qu’ils ne me refilent une laideur à la place et qu’ensuite je dois vivre avec. »
-
M. Zochtchenko – Un fâcheux incident à la noce (01)
Mikhaïl Zochtchenko, Un fâcheux incident à la noce Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
Un fâcheux incident à la noce
Сва́дебное происше́ствие
Extrait du Livre bleu ciel (Голуба́я кни́га)
(1935)Premier épisode - Первый эпизод
Коне́чно, Воло́дька Завиту́шкин немно́го поторопи́лся. Был тако́й грешо́к.
Воло́дька, мо́жно сказа́ть, то́лком и не разгляде́л свое́й неве́сты. Он, по со́вести говоря́, без шля́пки и без пальто́ её никогда́ да́же и не ви́дел. Потому́ все гла́вные собы́тия на у́лице разверну́лись.
А что пе́ред само́й сва́дьбой Воло́дька Завиту́шкин заходи́л со свое́й неве́стой к её мама́ше представля́ться, так он не раздева́ясь предста́вился. В прихо́жей. Так сказа́ть, на ходу́.
А познако́мился Воло́дя Завиту́шкин со свое́й неве́стой в трамва́е. Дней за пять до бра́ка.
Сиди́т он в трамва́е и вдруг ви́дит, пе́ред ним э́такая ба́рышня вырисо́вывается. Така́я ничего́ себе́ ба́рышня, аккура́тненькая. В зи́мнем пальто́.
И стои́т э́та са́мая ба́рышня в зи́мнем своём пальто́ пе́ред Воло́дькой и за ремешо́к руко́й де́ржится, чтоб пассажи́ры её не опроки́нули. А друго́й руко́й паке́т к груди́ прижима́ет. А в трамва́е, коне́чно, да́вка. Пиха́ются. Стоя́ть, пря́мо сказа́ть, нехорошо́.
Вот Воло́дька её и пожале́л.
– Да нет, – говори́т, – мерси́.
– Ну, так, – говори́т, – дава́йте тогда́ паке́т. Клади́те мне на коле́ни, не стесня́йтесь. Всё ле́гче бу́дет стоя́ть.
Нет, ви́дит, и паке́та не отдаёт. И́ли пуга́ется, чтоб не упёр. И́ли ещё что. Гля́нул на неё Воло́дя Завиту́шкин ещё раз и пря́мо обалде́л. «Го́споди, – ду́мает, – каки́е быва́ют милови́дные ба́рышни в трамва́ях».
Е́дут так они́ две остано́вки. Три. Четы́ре. Наконе́ц, ви́дит Завиту́шкин – ба́рышня к вы́ходу ти́скается. То́же и Воло́дька встал. Тут у вы́хода, зна́чит, у них знако́мство и состоя́лось.
Познако́мились. Пошли́ вме́сте. И так у них всё э́то бы́стро и без затра́т оберну́лось, что че́рез два дня Воло́дька Завиту́шкин и предложе́ние ей сде́лал.
И́ли она́ сра́зу согласи́лась, и́ли нет, но то́лько на тре́тий день пошли́ они́ в гражда́нский подотде́л и записа́лись. Записа́лись они́ в за́гсе, а по́сле за́писи и разверну́лись гла́вные собы́тия.
– Приса́живайтесь, – говори́т, – ко мне на одно́ коле́но, всё ле́гче е́хать.
Bien sûr, Volodka¹ Zavitouchkine s'était un peu précipité. Cela aura été son petit péché.
Pour tout dire, Volodka n’avait pas vraiment bien regardé sa promise. Pour être honnête, il ne l’avait jamais vue sans chapeau ni manteau. Parce que ça s’était passé principalement dehors, à l’extérieur.
Et qu’ensuite, juste avant le mariage, Volodka Zavitouchkine s’était rendu chez sa future belle-mère pour se présenter. Et qu’il s’était présenté sans même prendre le temps d’ôter manteau et chapeau. Dans le hall d’entrée. De passage, pour ainsi dire.
Et qu’enfin Volodia Zavitouchkine avait fait la rencontre de sa future épouse dans le tram. Cinq jours environ avant le mariage.
Donc, assis dans un tram, devant lui il remarque soudain cette nana. Une nana vachement top, tout élégante. Dans un manteau d'hiver.
Et cette donzelle se tient là, debout, devant lui, dans son manteau d'hiver et s’accroche d’une main à la sangle pour que les autres passagers ne la renversent pas. De son autre main, elle presse un paquet contre sa poitrine. Et dans le tram, bien sûr, on se bouscule : c’est la cohue. Pour le dire franco : espérer là se tenir debout c’est vraiment pas la meilleure chose.
Alors Volodka a pitié d'elle.
- Asseyez-vous sur un de mes genoux, lui dit-il, ça sera plus commode pour vous.
- Non, dit-elle, et elle ajoute, en français : merci...
- Eh bien, dit Volodka, confiez-moi votre paquet. Placez-le sur mes genoux. Allez ! ne faites pas la timide. Vous pourrez mieux vous tenir.
Mais c’est non, visiblement, elle ne lui confie pas le paquet. Ou bien elle craint qu’il ne le lui fauche, ou alors Dieu sait quoi. Volodia Zavitouchkine à nouveau la dévisage et en reste tout retourné. « Seigneur, pense-t-il, qu’est-ce qu’il y a comme jolies nanas dans ces trams ! »
Ils voyagent ainsi ensemble deux arrêts. Puis trois et quatre. Finalement, Volodka voit la jeune femme qui se faufile prête à descendre. Egalement il se lève. Et c’est là, pour le dire, à la station qu’ils font connaissance.
Ils ont donc fait connaissance et puis ont marché ensemble. Et c’est ainsi que tout est arrivé, rapidement et sans dépenses excessives. Et deux jours plus tard Volodka Zavitouchkine lui a fait sa demande.
On ne sait si elle a accepté immédiatement ou non, mais ce n'est que le troisième jour qu'ils se sont rendus au bureau de l’état-civil. Là, ils se sont fait enregistrer et c’est après l'enregistrement que les principaux événements se sont enchaînés.
1- Volodka (Володька), diminutif de Volodia (Володя). -
M. Zochtchenko – L’amour (02)
L'amour - Любо́вь
Suite - Продолжение
Кака́я-то мра́чная фигу́ра вы́нырнула вдруг из-за угла́ и останови́лась у фонаря́.
— Что разора́лись?— ти́хо сказа́ла фигу́ра, подро́бно осма́тривая па́рочку.
Ма́шенька в у́жасе вскри́кнула и прижа́лась к решётке.
Челове́к подоше́л бли́же и потяну́л Ва́сю Чесноко́ва за рука́в.
— Ну, ты, мы́мра,— сказа́л челове́к глухи́м го́лосом.— Скидава́й пальто́. Да жи́во. А пи́кнешь — сту́кну по балде́, и не́ту тебя́. По́нял, сво́лочь? Ски́давай! — Па-па-па,— сказа́л Ва́ся, жела́я э́тим сказа́ть: позво́льте, как же так? — Ну!— челове́к потяну́л за борт шу́бы.
Ва́ся дрожа́щими рука́ми рассте́гнул шу́бу и снял.
— И сапоги́ тоже сыма́й!— сказа́л челове́к.— Мне и сапоги́ тре́буются.
— Па-па-па,— сказа́л Ва́ся,— позво́льте... моро́з...
— Ну! — Да́му не тро́гаете, а меня́ — сапоги́ снима́й,— проговори́л Ва́ся оби́дчивым то́ном,— у ей и шу́ба и кало́ши, а я сапоги́ снима́й.
Челове́к споко́йно посмотре́л на Ма́шеньку и сказа́л: — С её сни́мешь, понесёшь узло́м — и засы́пался. Зна́ю, что де́лаю. Снял? Ма́шенька в у́жасе гляде́ла на чело́века и не дви́галась. Ва́ся Чесноко́в присе́л на сне́г и стал расшнуро́вывать боти́нки.
— У ей и шу́ба,— сно́ва сказа́л Ва́ся,— и кало́ши, а я отдува́йся за всех...
Челове́к напя́лил на себя́ Ва́сину шу́бу, сунул боти́нки в карма́ны и сказа́л: — Сиди́ и не дви́гайся и зуба́ми не колоти́. А е́жели кри́кнешь и́ли дви́нешься — пропа́л. По́нял, сво́лочь? И ты, да́мочка...
Челове́к поспе́шно запахну́л шу́бу и вдруг исче́з. Ва́ся обмя́к, скис и кулём сиде́л на снегу́, с недове́рием посма́тривая на свои́ но́ги в бе́лых носка́х.
— Дожда́лись,— сказа́л он, со зло́бой взгляну́в на Ма́шеньку.— Я же её провожа́й, я и иму́щества лиша́йся. Да?
Когда́ шаги́ граби́теля ста́ли соверше́нно неслы́шны, Ва́ся Чесноко́в заёрзал вдруг нога́ми по сне́гу и закрича́л то́нким, пронзи́тельным го́лосом: — Карау́л! Гра́бят! Пото́м сорва́лся с ме́ста и побежа́л по сне́гу, в у́жасе подпры́гивая и дёргая нога́ми.
Ма́шенька оста́лась у решётки.
Une silhouette sinistre émergea soudain de derrière l'angle et s'arrêta près du réverbère.
- Pourquoi vous bramez ainsi ? dit à voix basse la silhouette en scrutant attentivement le couple.
Machenka poussa un cri d'horreur et se blottit contre la grille.
L’homme s'approcha davantage et tira Vassia Tchesnokov par la manche.
- Eh, toi : le connard ! dit l'homme d’une voix sourde. Enlève-moi ce manteau. Et dare-dare. Si tu mouftes un mot, je t’enfonce la caboche, et couic ! Pigé, salopard ? Enlève-le !
- Per-per-per, dit Vassia, qui voulait dire par là: permettez, comment ça ?
- Ça vient ? - L'homme tira le bord de la pelisse.Les mains tremblantes, Vassia déboutonna sa pelisse et l’enleva.
- Et tu enlèves aussi tes bottes ! dit l'homme. J'ai aussi besoin des bottes.
- Per-per-per, dit Vassia, permettez, par ce froid…
- Ça vient ?
- Vous ne touchez pas à la dame et vous me dites à moi d’enlever mes bottes, dit Vassia d'un ton offensé. Elle porte un manteau de fourrure et des bottes en caoutchouc et c’est à moi d'ôter les miennes !L’homme regarda calmement Machenka et dit : - Si tu lui prends ça à elle et que tu en fais un paquet, là tu te fais pincer. Je sais ce que je fais. Et toi, t'as tout enlevé ?
Machenka, horrifiée, dévisageait l'homme sans bouger. Vassia Tchesnokov s'assit dans la neige et se mit à délacer ses bottes.
- Elle a un manteau de fourrure, dit à nouveau Vassia, et des bottes en caoutchouc - et c'est à moi à payer les pots cassés…
L’homme enfila la pelisse de Vassia, fourra les bottes dans ses poches et dit : — Tu restes assis, tu ne bouges pas et tu ne claques pas des dents. Si tu cries, si tu bouges, t'es foutu. Compris, salopard ? Et toi aussi, ma petite dame...
L’homme enfila précipitamment la pelisse et disparut soudain.
Vassia flancha, sombra dans le cafard et s’affaissa comme un sac dans la neige en jetant des regards incrédules sur ses pieds en chaussettes blanches.
- On aura tout vu, dit-il en jetant un regard haineux vers Macha. C'est à moi de la raccompagner et c'est moi qu’on dépouille. C'est bien ça ?
Quand les pas du voleur se firent complètement inaudibles Vassia Tchesnokov se mit à gigoter des pieds sur la neige et cria d'une petite voix perçante : - Au secours ! Au voleur !
Après quoi il se tira dare-dare de là et se mit à courir sur la neige en sautillant d'horreur d’un pied sur l’autre.
Machenka resta contre la grille.
-
M. Zochtchenko – L’amour (01)
Mikhaïl Zochtchenko - Михаил Зощенко
Vassia et Machenka, illustrateur inconnu L'amour - Любо́вь
(1924)Traduction : Michel Davidenkoff
in Contes De La Vie De Tous Les Jours, Editions Noir sur Blanc, 1987
avec l'aimable autorisation du traducteur
(nb : cette nouvelle ne fait pas partie du ‘Livre bleu ciel’)
Вечери́нка ко́нчилась по́здно.
Ва́ся Чесноко́в, утомлённый и вспоте́вший, с распоряди́тельским ба́нтом на гимнастёрке, стоя́л пе́ред Ма́шенькой и говори́л умоля́ющим то́ном: — Обожди́те, ра́дость моя́... Обожди́те пе́рвого трамва́я. Куда́ же вы, ей-бо́гу, в са́мом де́ле... Тут и посиде́ть-то мо́жно, и обожда́ть, и всё тако́е, а вы идёте... Обожди́те пе́рвого трамва́я, ей-бо́гу. А то и вы, наприме́р, вспоте́вши, и я вспоте́вши... Так ведь и захвора́ть мо́жно по моро́зу...
— Нет, — сказа́ла Ма́шенька, надева́я кало́ши. — И како́й вы кавале́р, кото́рый да́му не мо́жет по моро́зу проводи́ть? — Так я вспоте́вши же,— говори́л Ва́ся, чуть не пла́ча.
— Ну, одева́йтесь! Ва́ся Чесноко́в поко́рно наде́л шу́бу и вы́шел с Ма́шенькой на у́лицу, кре́пко взя́в её под ру́ку.
Бы́ло хо́лодно. Свети́ла луна́. И под нога́ми скрипе́л снег.
— Ах, кака́я вы неспоко́йная да́мочка,— сказа́л Ва́ся Чесноко́в, с восхище́нием рассма́тривая Ма́шенькин про́филь.— Не будь вы, а друга́я — ни за что бы не пошёл провожа́ть. Вот, ей-богу, в са́мом де́ле. То́лько из-за любви́ и пошёл.
Ма́шенька засмея́лась.
— Вот вы смеётесь и зу́бки ска́лите, — сказа́л Ва́ся,— а я действи́тельно, Ма́рья Васи́льевна, горячо́ вас обожа́ю и люблю́. Вот скажи́те: ля́гте, Ва́ся Чесноко́в, на трамва́йный путь, на ре́льсы и лежи́те до пе́рвого трамва́я — и ля́гу. Ей-бо́гу...
— Да бро́сьте вы,— сказа́ла Ма́шенька,— посмотри́те лу́чше, кака́я чу́дная красота́ вокру́г, когда́ луна́ све́тит. Како́й краси́вый го́род по ноча́м! Кака́я чу́дная красота́! — Да, замеча́тельная красота́,— сказа́л Ва́ся, гля́дя с не́которым изумле́нием на облу́пленную штукату́рку до́ма.— Действи́тельно, о́чень красота́... Вот и красота́ то́же, Ма́рья Васи́льевна, де́йствует, е́жели действи́тельно пита́ешь чу́вства... Вот мно́гие учёные и парти́йные лю́ди отрица́ют чу́вства любви́, а я, Ма́рья Васи́льевна, не отрица́ю. Я могу́ пита́ть к вам чу́вства до са́мой мое́й сме́рти и до самопоже́ртвования. Ей-бо́гу... Вот скажи́те: уда́рься, Ва́ся Чесноко́в, заты́лком об ту сте́нку — уда́рюсь.
— Ну, пое́хали,— сказа́ла Ма́шенька не без удово́льствия.
— Ей-бо́гу, уда́рюсь. Жела́ете? Па́рочка вы́шла на Крю́ков кана́л.
— Ей-бо́гу,— сно́ва сказа́л Ва́ся,— хоти́те вот — бро́шусь в кана́л? А, Ма́рья Васи́льевна? Вы мне не ве́рите, а я могу́ доказа́ть...
Ва́ся Чесноко́в взя́лся за пери́ла и сде́лал вид, что ле́зет.
— Ах! — закрича́ла Ма́шенька. — Ва́ся! Что вы!
La soirée s’était terminée tard.
Vassia Tchesnokov, fatigué et en sueur, avec un brassard du service d'ordre au survêtement se tenait devant Machenka et lui dit d'un ton suppliant : - Attendez, ma joie... Attendez le premier tram. Où courez-vous, pardi, vraiment... On peut s'asseoir ici, et attendre, et tout le reste, et vous partez... Attendez le premier tram pardi. Parce que, par exemple, vous êtes en sueur et je suis en sueur... On pourrait tomber malade à cause du gel…
- Non. dit Machenka, en mettant ses bottes en caoutchouc. Et quelle espèce de galant êtes-vous, si vous êtes même incapable de raccompagner une dame par ce froid ?
- Mais je transpire, dit Vassia, au bord des larmes.
- Eh bien, couvrez-vous !Vassia Tchesnokov mit docilement sa canadienne et rejoignit la rue avec Machenka en lui tenant fermement le bras.
Il faisait froid, la lune brillait. Et la neige crissait sous leurs pas.
- Ah là là, vous êtes vraiment un bout de femme agité, dit Vassia Tchesnokov en s'extasiant devant le profil de Macha. Si ce n'était pas vous, mais une autre - je ne l'aurais raccompagnée, pour rien au monde. Voilà, dit-il, la vérité vraie. Je l'ai fait uniquement par amour.
Machenka éclata de rire.
- Voilà que vous riez et que vous montrez vos dents, dit Vassia, mais moi, Maria Vassilievna, je vous adore et vous aime passionnément. Vous pouvez me dire : Vassia Tchesnokov, couchez-vous sur la ligne de tram, sur les rails et restez-y jusqu'au premier tram - je me coucherai. Pardi !
- Bah ! Laissez tomber, dit Machenka, regardez plutôt cette merveilleuse beauté autour, au clair de lune. Qu'elle est belle, la ville, la nuit. Quelle merveilleuse beauté !
- Oui, une beauté remarquable, dit Vassia qui regardait avec quelque étonnement la façade écaillée d'une maison. Effectivement c'est très beau... Mais, Maria Vassilievna, la beauté agit justement quand on nourrit des sentiments réels... Beaucoup de savants et de membres du parti nient les sentiments d'amour, mais moi, Maria Vassilievna, je ne les nie pas. Je pourrais nourrir des sentiments envers vous jusqu'à mourir et me sacrifier. Pardi ! Par exemple, Maria Vassilievna, vous me dites : Vassia Tchesnokov, tape-toi la nuque contre ce mur-là - je le ferai.
- Et voilà, c'est parti, dit Machenka non sans plaisir
- Pardi, je le ferai. Vous voulez ?Le couple arriva au canal Krioukov.
- Pardi, dit de nouveau Vassia, si vous voulez, voilà – je me jette dans le canal. Non, Maria Vassilievna ? Vous ne me croyez pas, mais je peux vous le prouver…
Vassia Tchesnokov empoigna la rampe et fit mine de sauter.
- Eh ! cria Machenka. Vassia ! Que faites-vous ?
-
M. Zochtchenko – Un petit incident personnel (03)
Statue de Pouchkine, Saint-Pétersbourg Un petit incident personnel
Ме́лкий слу́чай из ли́чной жи́зни
Еpisode trois - Третий эпизод
Я иду́, как сквозь строй, по бульва́ру, нея́сно на что-то наде́ясь.
И вдруг у па́мятника Пу́шкину я замеча́ю прили́чно оде́тую да́му, кото́рая смо́трит на меня́ с бесконе́чной не́жностью и да́же лука́вством.
Я улыба́юсь в отве́т и три ра́за, игра́я нога́ми, обхожу́ па́мятник Пу́шкину. По́сле чего́ приса́живаюсь на скаме́ечку, что напро́тив.
Прили́чно оде́тая да́ма, с оста́тками побле́кшей красоты́, при́стально смо́трит на меня́. Её глаза́ любо́вно скользя́т по мое́й прили́чной фигу́ре и по лицу́, на кото́ром напи́сано всё хоро́шее.
Я наклоня́ю го́лову, повожу́ плеча́ми и мы́сленно любу́юсь стро́йной филосо́фской систе́мой буржуа́зного экономи́ста о це́нности же́́нщин.
Я подми́гиваю Пу́шкину: де́скать, вот, мол, начало́сь, Алекса́ндр Серге́евич.
Я сно́ва обраща́юсь к да́ме, кото́рая тепе́рь, вижу́, буква́льно следи́т немига́ющими глаза́ми за ка́ждым мои́м движе́нием.
Тогда́ я начина́ю почему́-то пуга́ться э́тих немига́ющих глаз. Я и сам не рад успе́ху у э́того существа́. И уже́ хочу́ уйти́. И уже́ хочу́ обогну́ть па́мятник, что́бы сесть на трамва́й и е́хать куда́ глаза́ глядя́т, куда́-нибу́дь на окра́ину, где нет тако́й немига́ющей пу́блики.
Но вдруг э́та прили́чная да́ма подхо́дит ко мне и говори́т:
– Извини́те, уважа́емый… О́чень, – говори́т, – мне стра́нно об э́том говори́ть, но вот и́менно тако́е пальто́ укра́ли у моего́ му́жа. Не откажи́те в любе́зности показа́ть подкла́дку.
«Ну да, коне́чно, – ду́маю, – неудо́бно же ей нача́ть знако́мство с бу́хты-бара́хты».
Я распа́хиваю своё пальто́ и при э́том де́лаю максима́льную грудь с напру́жкой.
Огляде́в подкла́дку, да́ма поднима́ет исто́шный визг и кри́ки. Ну да, коне́чно, э́то её пальто́! Кра́деное пальто́, кото́рое тепе́рь э́тот прохво́ст, то есть я, но́сит на свои́х плеча́х.
Её стена́ния ре́жут мне у́ши. Я гото́в провали́ться сквозь зе́млю в но́вых брю́ках и в своём пальто́.
Мы идём в мили́цию, где составля́ют протоко́л. Мне задаю́т вопро́сы, и я правди́во на них отвеча́ю.
А когда́ меня́, ме́жду про́чим, спра́шивают, ско́лько мне лет, я называ́ю ци́фру и вдруг от э́той почти́ трёхзна́чной ци́фры прихожу́ в содрога́ние.
«Ах, вот отчего́ на меня́ не смо́трят! – говорю́ я сам себе́. – Я по́просту постаре́л. А я бы́ло хоте́л свали́ть на гардеро́б недоста́тки свое́й ли́чной жи́зни».
Я отдаю́ кра́деное пальто́, ку́пленное на ры́нке, и налегке́, со смяте́нным се́рдцем, выхожу́ на у́лицу.
«Ну, ла́дно, обойду́сь! – говорю́ я сам себе́. – Моя́ ли́чная жизнь бу́дет труд. Я бу́ду рабо́тать. Я принесу́ лю́дям по́льзу. Не то́лько све́та в окне́, что же́нщина».
Я начина́ю издева́ться над слова́ми буржуа́зного учёного.
«Э́то брехня́! – говорю́ я себе́. – Э́то досу́жие вы́думки! Типи́чный за́падный вздор!»
Я хохочу.́ Плюю́ напра́во и нале́во. И отвора́чиваю лицо́ от проходя́щих же́нщин.
Но вот что инте́ресно – э́тот небольшо́й слу́чай произошёл со мной два го́да наза́д.
И хотя́ за э́ти два го́да я, каза́лось бы, ещё бо́льше постаре́л, но тем не ме́нее э́тим ле́том я познако́мился с одно́й осо́бой, и она́, предста́вьте себе́, мно́ю си́льно увлекла́сь. И, гла́вное, смешна́я подро́бность: я в э́то ле́то одева́лся, как наро́чно, исключи́тельно ху́до. Ходи́л чёрт зна́ет в каки́х штана́х и в дыря́вых спорти́вных ту́флях.
И вот тем не ме́нее э́то на любо́вь не повлия́ло. И я че́рез э́то сча́стлив и дово́лен, и да́же мы вско́ре же́нимся по взаи́мной любви́.
Je m’avance le long du boulevard comme sous les fourches caudines, espérant vaguement je ne sais quoi.
Et soudain, au pied de la statue de Pouchkine, j'aperçois une dame dignement vêtue qui me regarde avec une infinie tendresse et même une pointe de malice.
Je lui souris en retour et d’une démarche primesautière fais trois fois le tour de Pouchkine. Après quoi je m'assois sur le banc d’en face.
La dame, dignement vêtue, portant des restes de beauté fanée, me fixe attentivement. Son regard amoureux remonte le long de ma superbe stature et se pose sur mon visage qui lui exprime en retour tout le bien fondé de mes intentions.
J’incline un peu la tête, roule des épaules et m’esbaudit mentalement en repensant aux considérations philosophiques de l’économiste bourgeois sur la valeur des femmes.
Je fais un clin d'œil à Pouchkine : « On dirait, mon cher Alexandre Sergueïevitch, qu’on tient l’affaire ! »
Je me tourne à nouveau vers la dame qui, maintenant, je vois bien, a les yeux rivés sur moi et suit littéralement chacun de mes mouvements.
Et puis, je ne sais pourquoi, je commence à avoir peur de ce regard qui ne cesse de me fixer. Je ne tire aucune joie de mon succès auprès de cette créature. Et déjà j’ai envie de partir. Envie de contourner le monument, de monter dans le premier tram venu et d'aller me perdre n’importe où, loin d’ici et de tels regards.
Mais soudain, cette brave dame s'approche et me dit :
- Excusez-moi, mon cher monsieur... C'est, hésite-t-elle…, c’est très étrange pour moi de m’adresser à vous ainsi, mais vous portez exactement le manteau qu’on a volé à mon mari. Pourriez-vous avoir la gentillesse de me montrer la doublure.
« Evidemment, oui, bien sûr, que je me dis, ce n’est pas commode pour elle d’entamer la conversation à brûle-pourpoint. »
J'ouvre mon manteau et, ce faisant, je gonfle ma poitrine le plus fort possible.
Après avoir examiné la doublure, la dame pousse un cri à vous déchirer les tympans. Eh bien oui, bien sûr, c'est son manteau, celui de son époux ! Un manteau volé, qu’une crapule, c'est-à-dire moi, porte désormais sur ses épaules !
Ses gémissements me cassent les oreilles. Je suis prêt à m'enfoncer sous terre, au fond de mon nouveau pantalon, à m’engoncer dans mon manteau.
Je l’accompagne au poste de police où elle remplit une déclaration. On m’interroge et je réponds de bonne foi.
Et, d'ailleurs, quand on me demande mon âge, je ne triche pas, et, soudain, je frémis devant ce chiffre qui déjà me fait presque centenaire.
« Oh, c'est pour ça qu’elles ne me regardent pas ! que je me dis. C’est juste que je vieillis. Et moi qui accusais ma garde-robe... »
Je rends le manteau volé que j’avais acheté au marché et ainsi allégé et tout confus, je ressors du commissariat.
« Eh bien, soit ! je ne vais pas me laisser abattre ! que je me dis. Ma vie personnelle sera vouée au travail. Le travail, rien que le travail. J’œuvrerai pour le bien d’autrui. Il n’y a pas qu'une seule étoile dans le ciel, ni que les femmes en ce monde. »
Je commence à railler les balivernes de ce savant bourgeois.
« Tout ça c’est des blagues ! que je me répète. Ce sont de vaines élucubrations typiquement occidentales ! »
Je ris aux éclats. Je crache à gauche, à droite. Et je détourne mon visage des femmes que je croise.
Mais ce qui est intéressant c’est que ce petit incident s’est passé il y a deux ans. Et même si depuis il m’a semblé avoir vieilli davantage, l’été dernier j'ai néanmoins fais la connaissance d’une femme qui, elle, imaginez donc ! s'est beaucoup intéressée à moi. Et surtout, détail amusant : j’étais fringué cet été-là, comme exprès, extrêmement négligemment. Je me baladais avec Dieu sait quel genre de futal et dans une vieille paire de baskets trouées.
Et pourtant, cela n’a pas affecté cet amour naissant. Ainsi, me voilà heureux et comblé, et même bientôt elle et moi nous allons nous marier par amour réciproque.
(Nouvelle adaptée d'un récit initialement paru en 1932 sous le titre 'Vie personnelle' (Личная жизнь) - Lire (en russe).)
